– Посмотрим, – ответил старый вояка. – Если я ошибаюсь, то тем лучше. Однако, не притворяясь, что философствую на эту тему, выскажу мнение. Необходимость войны имеет куда более глубокую подоплеку, нежели полагают эти уважаемые господа. Как?! Есть ли место для разрешения мелких споров между людьми? И не будет авторитетного суда для улаживания трений между странами? Поле битвы – вот единственный суд, где могут решаться подобные дела.
– Вы забываете, генерал, – возразил я, – что на данном этапе развития цивилизации Разум и Человеколюбие общими усилиями составят именно такой судебный институт.
– Ах, я и вправду об этом забыл! – ответил старый вояка и захромал прочь.
Теперь в пожарище подбрасывали предметы, которые до сих пор считались даже более важными для блага общества, нежели принадлежности для ведения войны, поглощенные огнем на наших глазах. Группа реформаторов объехала множество разных стран, собирая инструменты для свершения казней. Толпа содрогнулась, когда к костру притащили эти орудия умерщвления. Даже пламя, казалось, на мгновение отступило, осветив эти приспособления для убийства, и одного этого хватало, чтобы убедить род людской в давней и смертельной ошибочности человеческих законов. Эти старинные воплощения жестокости, ужасные механические чудовища, изобретения, требовавшие, казалось, чего-то куда худшего, чем просто сердце человеческое, которые скрывались в темных закоулках старых тюрем и сделались предметами ужасающих легенд, – все они были выставлены на всеобщее обозрение. Топоры для отрубания голов, ржавые от дворянской и королевской крови, огромный набор удавок, насмерть душивших простолюдинов, валялись безобразной кучей. Громкие крики приветствовали прибытие гильотины, поставленной на те же колеса, на которых ее возили по запятнанным кровью улицам Парижа. Но громче всего зааплодировали, извещая далекие небеса о торжестве искупления земли, когда появилась виселица. Однако вперед выбежал какой-то похожий на ненормального человек, преградил дорогу реформаторам, хрипло закричал и стал яростно биться, чтобы остановить их продвижение вперед.
Возможно, не очень удивительно было то, что палач изо всех сил старался защитить и отстоять орудия, которыми добывал себе средства к жизни, а более достойных людей жизни лишал. Однако достоин особого упоминания тот факт, что точку зрения палача приняли люди, занятые совсем другим, даже относящиеся к духовенству, по чьему наставлению мир должен уверовать в торжество добра.
– Остановитесь, братья! – воскликнул один из них. – Ложное человеколюбие сбивает вас с пути истинного, и вы не ведаете, что творите. Виселица есть орудие, дарованное свыше. Верните его обратно и с благоговением водворите на прежнее место, иначе мир обречен на скорое опустошение и разорение!
– Вперед! Вперед! – кричал вождь реформаторов. – В огонь проклятый инструмент поддержания кровавых устоев общества! Может ли закон человеческий прививать доброту и любовь, если упорно насаждает виселицы как свой главный символ? Еще рывок, друзья мои, и мир избавится от величайшей ошибки!
Тысячи рук, с отвращением прикасаясь к виселице, помогали толкать зловещую конструкцию прямо в пасть ревущего горнила. Жуткое и отвратительное видение в последний раз предстало взору людей, превратившись в черные, затем в красные уголья, а после рассыпавшись в прах.
– Прекрасно! – воскликнул я.
– Да, прекрасно, – отозвался по-прежнему стоящий рядом задумчивый наблюдатель, хотя и с меньшим воодушевлением, нежели я ожидал. – Прекрасно, если мир после этого станет лучше. Однако смерть есть понятие, которое нелегко отринуть в любом из его проявлений, которых, возможно, нам суждено достигнуть после того, как мы пройдем весь круг. Но, в любом случае, неплохо произвести подобный опыт.
– Холодно! Холодно! – нетерпеливо вскричал в порыве торжества молодой и пылкий глава реформаторов. – Пусть сердце говорит так же, как и ум. Что до зрелости и прогресса, то пусть человечество вершит самые добрые и благородные дела, до которых может додуматься в каждый период развития, и дела эти должны быть своевременны.
Не знаю, явилось ли это следствием благородного воодушевления, или же окружавшие костер люди с каждым мгновением делались все более просвещенными, однако теперь они стали совершать действия, которые я не мог поддержать. Например, некоторые швыряли в огонь свои брачные свидетельства, объявляя себя готовыми к более возвышенному, чистому и всеобъемлющему союзу, нежели тот, что существует с незапамятных времен в виде супружеских уз. Другие поспешили к банковским подвалам и сундукам богачей – всё в тот судьбоносный момент было открыто первому встречному – и приносили для подпитки огня тюки банкнот и мешки монет, чтобы расплавить их в жерле горнила. Отныне, заявляли они, драгоценной валютой станет всеобщее человеколюбие, неподдельное и неисчерпаемое. При этой новости банкиры и биржевые спекулянты побледнели, а воришка, собиравший обильную жатву по карманам зевак, упал в обморок. Некоторые бизнесмены сожгли бухгалтерские и приходно-расходные книги, расписки и кредитные обязательства, а также все свидетельства того, что им кто-то задолжал. Однако куда большее число людей утолило жажду реформ, принеся в жертву неприятные напоминания о своих долгах. Затем раздались крики, что настало время сжечь купчие крепости на землю и передать всю ее в собственность народу, у которого ее несправедливо отобрали, распределив между немногими отдельными людьми. Другие потребовали немедленно уничтожить все писаные конституции, своды правительственных уложений, законодательные акты, статуты и все, чем человеческая изобретательность пыталась навязывать самочинные правила и законы. По завершении этого мир надлежит сделать свободным, как во времена сотворения человека.