– Да, и вот доказательство ваших слов, – ответил я, повернувшись к своему спутнику. – Но, если огонь действует лишь на зло, тогда, разумеется, сожжение принесло неоценимую пользу. Однако, если я правильно вас понимаю, вы сомневаетесь, оправдаются ли после этого очищения надежды мира на лучшее?
– Послушайте разговор этих достойных людей, – сказал он, указав на группу, стоявшую у пылающей кучи. – Возможно, они научат вас чему-нибудь полезному, сами того не желая.
Группа, на которую он указал, состояла из жестокого на вид мужчины, который столь истово встал на защиту виселицы – одним словом, палача – в компании последнего вора и последнего убийцы. Они обступили последнего пьяницу, который щедро пустил по кругу бутылку бренди, выхваченную из огня во время уничтожения спиртных напитков. Подвыпивший квартет пребывал в крайней степени уныния, полагая, что очищенный мир наверняка будет совсем не похож на тот, в котором они жили прежде, и поэтому станет странным и безотрадным для подобного рода субъектов.
– Самый лучший всем нам совет, – заметил палач, – это как только мы до последней капли осушим бутылку, я помогу вам, друзья мои, залезть на подходящий сук ближайшего дерева, а потом сам на нем повешусь. В этом мире нам нет больше места.
– Ох, ох, дорогие мои! – воскликнул темнокожий человек, подошедший к компании. На его страшном лице ярче пламени сверкали глаза. – Не отчаивайтесь, друзья, вы еще увидите счастливые деньки. Эти умники забыли бросить в огонь одну вещь, а без нее все это сожжение – пшик. Да-да, пусть бы они и саму землю сожгли дотла.
– И что же это такое? – взволнованно спросил убийца.
– Да человеческое сердце! – со зловещей ухмылкой вскричал темнокожий незнакомец. – И пока они не найдут средства очистить эти залежи скверны, на свет не перестанут рождаться злоба и страдания – в прежних обличьях или похуже, – на испепеление которых люди положили столько сил. Я простоял у костра всю ночь и тихонько хохотал над происходившим. О, верьте слову, старый мир еще вернется!
Этот короткий разговор дал мне пищу для долгих размышлений. Если это правда, то насколько она печальна: извечное стремление человека к совершенству выставило его на осмеяние сил зла, поскольку он совершил роковую ошибку в самой сути своего стремления! В сердце – этом крохотном и одновременно безграничном пространстве – обитает первородный порок, а все преступления и страдания мира суть лишь его проявления. Очистите это пространство – и многие ипостаси зла, довлеющие над миром и кажущиеся почти что нашей единственной реальностью, сделаются призрачными и исчезнут сами по себе. Но если мы не выйдем за пределы понимаемого разумом и попытаемся лишь с помощью него распознать и исправить свои ошибки, то все наши достижения покажутся сном. Сном настолько призрачным, что почти неважно, реален ли подробно описанный мною костер настолько, что его пламенем можно было бы обжечь палец, или он только фосфорическое свечение, притча, порожденная моим воображением.
Послания П
Мой горемычный друг П. потерял нить своей жизни, временами надолго впадая в какое-то затмение ума. Прошлое для него совмещается с настоящим, и, чтобы судить, насколько такое смешение иногда любопытно, лучше вам прочесть его собственное письмо, чем мои изъяснения по этому поводу. Бедняга, ни единожды не покинувший свою беленую каморку с зарешеченным окном, о которой упоминается в первых строках письма, мнит себя, однако же, завзятым путешественником, повстречавшим в своих странствиях самых разных людей, давно уже не зримых ничьими иными очами. По-моему, это не столько заблуждение, сколько отчасти нарочитая, отчасти же невольная игра воображения, которой его недуг сообщил столь болезненную напряженность, что призрачные сцены и лица видятся не менее отчетливо, нежели театральное действо, а правдоподобия в них, пожалуй что, и побольше. У меня хранится множество его писем: некоторые из них порождены тем же заблуждением, что и нижеследующее, другие предположениями ничуть не менее нелепыми.
Все вместе они образуют некое эпистолярное целое, и если судьба в свое время удалит моего бедного друга из нашего мира, для него иллюзорного, то я обещаю доставить себе позволительное удовольствие и обнародовать их. П. всегда мечтал о славе сочинителя и не один раз безуспешно пытался стяжать таковую. Будет немного странно, если, не достигнув желанной цели при свете разума, он невзначай добьется ее, отуманенно блуждая за пределами нормального.