Так Итан Бренд превратился в чудовище. Это превращение началось с того момента, когда его нравственное развитие перестало успевать за развитием умственным. И теперь, на высшей точке этого неизбежного развития, словно яркий и дивный цветок, словно спелый и вкусный плод трудов всей жизни, он вывел для себя Непростительный Грех!
– Что мне еще искать? К чему еще стремиться? – спросил сам себя Итан Бренд. – Моя задача выполнена прекрасно!
Быстро вскочив с бревна, он взбежал на самый верх земляной насыпи, окружавшей обжиговую печь. Там находилась площадка примерно метра три в поперечнике, откуда были видны огромные груды наваленных в печь обломков мрамора, раскаленные докрасна и испускавшие длинные языки синего пламени, извивавшиеся и плясавшие, словно заключенные в волшебный круг. Они с неустанной силой и упорством то взмывали ввысь, то снова опадали. Когда стоящий на насыпи человек наклонился к жуткому пылающему горнилу, его обдало таким жаром, что он, казалось, в одно мгновение вспыхнет, съежится и обуглится.
Итан Бренд выпрямился и протянул руки к небу. Синие отблески пламени играли у него на лице, озаряя его страшным мертвенным светом, который как нельзя лучше соответствовал его выражению: лику демона, вот-вот готового броситься в бездну невыносимых мук.
– О, Мать-Земля! – вскричал он. – Ты, кто мне больше не мать и в чье лоно этому телу никогда не вернуться! О, человечество, чье братство я отринул и чье великодушное сердце я попрал ногами! О, звезды небесные, что всегда светили мне, озаряя путь вперед и ввысь! Прощайте же навсегда! Приди, смерть огненная, отныне мой неразлучный друг! Обними меня, как я обнимаю тебя!
Той ночью наводящие ужас раскаты хохота то и дело тяжким уханьем тревожили сон обжигальщика и его сынишки. В их сны врывались неясные мерзкие и гнетущие видения. Казалось, они еще не покинули их скромное жилище, когда отец и сын проснулись и увидели, что на дворе уже светло.
– Вставай, сынок, вставай! – вскричал обжигальщик, оглядываясь по сторонам. – Слава Богу, ночь наконец-то кончилась. Чем провести еще такую ночку, я лучше стану, глаз не сомкнув, целый год следить за огнем в печи. Этот Итан Бренд с его дурацким Непростительным Грехом сделал мне сомнительное одолжение, когда взялся меня подменить.
Он вышел из избушки вместе с Джо, который крепко вцепился ему в руку. Утреннее солнце уже позолотило вершины холмов, и, хотя в долинах царил полумрак, они весело улыбались быстро наступавшему ясному дню. Долина, полностью окруженная пологими холмами, выглядела так, словно мирно покоится в большой длани Провидения. Был четко виден каждый дом, невысокие шпили двух церквей глядели ввысь, их позолоченные флюгеры играли отсветами пронизывавших небо золотистых лучей. Кабак уже проснулся, и под навесом на веранде виднелась фигура иссохшего от табачного дыма импресарио с неизменной сигарой во рту. На вершине древнего Грейлока красовался венец из золотистых облаков. Над окружавшими его холмами также висели клочья тумана самой фантастической формы: одни внизу, у самой долины, другие повыше, у самых вершин, а третьи – то ли туман, то ли облака – парили в золотистом сиянии неба. Казалось, что, ступая по облакам у холмов, а затем переходя на плывущих по воздуху их собратьев, смертный человек может подняться в небесные сферы. Земля и небо как бы слились друг с другом, и это зрелище могло показаться сном наяву.
Добавляя очарования этому оттенку обыденности и уюта, который природа охотно придает подобным картинам, по дороге между холмами громыхал почтовый дилижанс. Кучер трубил в рожок, его звуки подхватывало эхо, сплетая их в богатую, разнообразную и затейливую гармонию, к которой изначальный исполнитель едва ли мог иметь какое-то отношение. Величавые холмы сами разыгрывали концерт, каждый из них добавлял свою ноту воздушного сладкоголосия.