Старая Эстер Дадли
Расположившись снова в своем кресле, хозяин наш, при дружной поддержке мистера Тиффани и моей собственной, выразил желание незамедлительно ознакомиться с историей, которую обещал нам поведать старый британофил. Этот достойный господин почел за лучшее сначала промочить горло еще одним стаканчиком вина, а затем, обратив лицо свое к камину, несколько секунд созерцал пылавший в нем огонь и тогда только дал волю своему красноречию. Поглощенный им благородный напиток разогрел его холодеющую от старости кровь и одновременно растопил холод, сковывавший его ум и сердце, так что, приступив к рассказу, он умел выразить свои мысли и чувства с такой энергией, какую мы и не чаяли обнаружить под снежным покровом восьми десятков зим. Его чувства даже показались мне более возбудимыми, нежели чувства человека не столь преклонного возраста; вернее сказать, они выражались у него более откровенно, чем если бы воля и рассудок его обладали полнотою и силою, свойственным людям в расцвете лет. В особенно трогательных местах глаза его заволакивались слезами. Когда же им овладевал гнев, его морщинистое лицо багровело до самых корней седых волос, и он яростно грозил кулаком своим троим слушателям, искренне расположенным к одинокому старику и мирно ему внимавшим, очевидно, воображая их своими недругами. Однако то и дело, нередко посреди самого бурного потока слов, память подводила нашего престарелого рассказчика: он вдруг отклонялся в сторону, терял нить повествования и принимался снова ощупью отыскивать ее, блуждая в потемках. Тогда с тихим виноватым смешком наш почтенный приятель замечал, что, видимо, начинает выживать из ума – так ему самому угодно было определить свою рассеянность – и что время, хочешь не хочешь, берет свое…
При этих неблагоприятных обстоятельствах рассказ старого монархиста потребовал более тщательной обработки пo сравнению с предшествующими нашими историями, прежде чем я решился представить его на суд читающей публики; не стану также скрывать, что самый дух и тон повести могли в моем пересказе – а я, как ведомо читателю, убежденнейший демократ – претерпеть некоторые, быть может даже и значительные, изменения. Сама история – всего лишь беглый набросок; в ней нет ни затейливого сюжета, ни увлекательного развития событий, но она – если только мне удалось верно ее передать – навевает то же печально-задумчивое настроение, которое охватывает любого прохожего, ненароком оказавшегося под сенью губернаторского дома.
Настал тот час – час поражения и позора, – когда сэр Уильям Хоу должен был в последний раз переступить порог своей законной резиденции, чтобы искать убежища на борту британского судна. Его отъезд был обставлен далеко не столь торжественно, как рисовалось когда-то его горделивому воображению; своих слуг и адъютантов он выслал вперед, сам же еще мешкал в опустевшем доме, пытаясь совладать с бурей чувств, бушевавшей в его груди, и унять дрожь, словно перед смертью сотрясавшую его тело. Он возблагодарил бы Небеса, ниспошли они ему смерть от руки врага на поле брани: тогда получил бы право на три аршина той самой земли, которую король доверил ему защищать. При звуке собственных шагов, гулко отдававшихся по лестнице, его охватило зловещее предчувствие, что не только он покидает этот дом навсегда, но что вся Новая Англия навеки прощается с британским владычеством, и он ударил себя в лоб кулаком и проклял судьбу, вынудившую его стать свидетелем позорного крушения империи.
– Клянусь Богом, – воскликнул он, еле сдерживая слезы ярости, – я предпочел бы сразиться с бунтовщиками у этого порога! И тогда пятно крови на полу красноречивей всяких слов сказало бы, что последний британский губернатор выполнил свой долг до конца!
В ответ ему неожиданно послышался дрожащий женский голос: