Новая Ева озирается сомнительно и недоверчиво – так вела бы себя светская дама, закоренелая горожанка, окажись таковая вдруг в эдемском саду. Наконец, опустив глаза, она видит чахлый пучок травы, пробившейся меж тротуарных плит, и живо склоняется к ней: почему-то эти былинки рождают в ее сердце некий трепет. Ничего более Природа не имеет ей предложить. Адам, оглядев улицу и не найдя ни единой зацепки для понимания, обращает взор к небесам – и там ему видится нечто, сродное его душе.
– Взгляни ввысь, любимая Ева! – восклицает он. – Конечно же, наше место вон там, на золотых облаках или в синей глубине за ними. Видно, мы потерялись: уж не знаю, когда и как, – но все вокруг совсем чужое.
– А может быть, пойдем туда, наверх? – предлагает Ева.
– Может быть, и пойдем, – охотно соглашается Адам. – Только, похоже, что-то поневоле притягивает нас к земле. Потом, наверно, найдется какой-нибудь путь.
Им, одушевленным новой жизнью, небеса вовсе не кажутся недоступными! Но вот и первый горький урок, который, может статься, почти уравняет их со сгинувшей расой: им стало понятно, что торных земных путей не минуешь. А пока они побредут по городу наугад, лишь бы прочь отсюда, где все им немило. Как ни свежи, ни бодры они, а предчувствие усталости уже с ними. Посмотрим же, как они заходят в гостиные дворы, в жилища и публичные здания: ведь все двери – сановника или нищего, в храм или в присутствие – распахнуты настежь тою же силой, что унесла всех обитателей Земли.
Случилось – очень кстати для Адама и Евы, все еще одетых, как подобает в Эдеме, – так вот случилось им первым делом зайти в модный магазин одежды и тканей. К ним не бросились услужливые и назойливые приказчики, не оказались они и среди множества дам, примеряющих блистательные парижские туалеты. Всюду пусто: торговля замерла, и ни малейший отзвук призывного клича нации «вперед!» не тревожит слуха новоявленных посетителей. Но образчики последней земной моды, шелка всевозможных оттенков, шедевры изящества и роскоши, предназначенные для пущего убранства человеческих телес, набросаны кругом, точно груды яркой листвы в осеннем лесу. Адам наудачу берет в руки какие-то изделия и небрежно отбрасывает их прочь с неким фырканьем на соприродном ему языке. Между тем Ева – не в обиду ей, скромнице, будет сказано – взирает на эти любезные ее полу сокровища не столь безразлично, а скорее озадаченно разглядывает пару корсетов на прилавке, не видя им разумного применения, затем трогает кусок модного шелка со смутным чувством и беспокойной думой, повинуясь какому-то неясному влечению.
– Нет, это все мне, пожалуй, не нравится, – решает она. – Только вот что странно, Адам! Ведь зачем-нибудь да нужны такие вещи? И конечно, я бы должна понять зачем – а мне ничего не понятно!
– Ох, милая Ева, да что ты ломаешь голову над всякой чепухой! – в нетерпении восклицает Адам. – Пойдем отсюда. Хотя постой! Что за чудеса! Моя ненаглядная Ева, ты просто набросила этот покров себе на плечи, и как же он стал прекрасен!
Ибо Ева, с присущим ей от природы вкусом, облеклась в отрез серебристого газа, и Адам получил первое представление о волшебных свойствах одежды. Он увидел свою супругу в новом свете, заново ею восхищаясь, но по-прежнему уверенный, что ей не нужно иного убранства помимо ее золотистых волос. И все же он, чтоб не отстать от Евы, избирает для себя синий бархат, который, точно по мановению свыше, живописно, как мантия, облачает его статную фигуру. В таком одеянии они следуют навстречу новым открытиям.
И забредают в церковь – не затем, чтобы покрасоваться роскошными нарядами, но привлеченные шпилем, указующим в небеса, куда их уже так сильно манило. Когда они минуют портал, часы, заведенные пономарем перед самым его исчезновением с лица земли, бьют долго, гулко и раскатисто, ибо Время пережило прямых своих отпрысков и теперь говорит с внуком и внучкой железным языком, данным ему людьми. Потомки внимают, но не разумеют. Природа найдет для них меру времени в сцеплении мыслей и дел, а не в отсчете пустопорожних часов. Вот они проходят между рядами и поднимают глаза к сводам. Если бы наши Адам и Ева обрели смертную плоть в каком-нибудь европейском городе и попали в огромный и величественный старинный собор, то, может статься, и поняли бы, зачем воздвигли его вдохновенные зиждители. Как в зловещем сумраке древнего леса, их побуждала бы к молитве сама атмосфера, а в укромных стенах городской церковки таких побуждений не возникает.