Дверь опять отворилась, и новые отзвуки городского гула огласили Ведомство всякой всячины. Вошел удрученный, подавленный горем мужчина; можно было подумать, что он потерял не что иное, как собственную душу, и в надежде обрести ее заново обшарил весь мир вдоль и поперек: искал в пыли торных дорог, в тени тайных тропинок, во мраке густолиственного леса, перебрал песок на морских побережьях – и все впустую. На пути сюда он обыскивал взором мостовую, а войдя – посмотрел в углу за приступкой и оглядел пол. Наконец он подошел к Посреднику и заглянул в его непроницаемые очки, будто за ними могло таиться утраченное сокровище.
– Я потерял… – начал он и осекся.
– Да, – подтвердил Посредник, – по-видимому, потеряли – но что?
– Я потерял бесценный перл, – горестно ответил тот, – подобного которому не сыщется ни в одной царской сокровищнице. Покуда он был моим, я находил полнейшее счастье лишь в его созерцании. Ни за какие деньги я бы его не продал; я хранил его на груди и потерял, разгуливая по городу.
Предложив незнакомцу описать утраченный перл, чиновник выдвинул ящик дубового шкафа, уже упомянутого среди обстановки комнаты. Там хранились подобранные на улицах предметы – до востребования их законными владельцами. Это было причудливое и разно- родное собранье. Особенно приметную часть его составляли многочисленные обручальные кольца, каждое из которых было надето на палец под звуки нерушимых обетов и закреплено на нем нездешней силой самых возвышенных таинств, но все же соскользнуло с него, обманув бдительность обладателя. Одни кольца изрядно сносили свое золото, поистерлись за годы супружества; другие сверкали, как на прилавке ювелира, и, вероятно, потерялись во время медового месяца. Там были таблички слоновой кости, исписанные выражениями чувств как нельзя более подлинных во дни чьей-то юности, но потом бесследно изгладившихся из памяти. Здесь все тщательно сохранялось, даже увядшие цветы: белые розы, багряные розы, чайные розы – достойные эмблемы девственной чистоты и стыдливости, утраченной или отринутой, растоптанной в уличной грязи; пряди волос, золотистых и лоснисто-черных – длинные женские локоны и жесткие мужские завитки, – они попали в это хранилище потому, что любовники порою столь небрежно обходились с оказанным им доверием, что роняли с груди его символы. Многие трофеи были напоены ароматами; и, быть может, в жизни их прежних владельцев стало меньше одним нежным запахом, когда они от безрассудства или по небрежности утратили свое достояние. Были здесь золоченые пеналы, рубиновые сердечки, пронзенные золотыми стрелами, брошки, монетки и прочие всевозможные мелочи, то есть почти все пропажи с незапамятных пор. Большей частью они, несомненно, обрели бы свою историю и свое значение, если бы нашлось время это разузнавать и место об этом рассказывать. По крайней мере, советую всем, кто обнаружил значительный недочет в сердце, в мыслях или в карманах, навести справки в Главном ведомстве всякой всячины.
И вот, после тщательных поисков, в углу одного из ящиков дубового шкафа нашлась крупная жемчужина, явственный идеал небесной чистоты, застывшее совершенство.
– Вот он, мой драгоценный, мой несравненный перл! – воскликнул незнакомец почти вне себя от восторга. – Мой он, мой! Отдайте его мне сию же секунду, не то я сойду с ума!
– Полагаю, – заметил Посредник, внимательно разглядывая камень, – что это и есть перл огромной ценности.
– Он самый, – отвечал незнакомец. – И посудите, в каком я был горе, обронив его с груди! Верните же мне камень! Я ни мгновения больше не проживу без него!
– Извините, – спокойно возразил Посредник. – Вы просите меня нарушить долг. Этот перл, как вы прекрасно знаете, отдается во владение на определенных условиях, и однажды не уследив за ним, вы имеете на него не более права – нет, даже менее, – чем любой другой. Я не могу вам его возвратить.
Никакие мольбы несчастного – перед глазами которого была отрада его жизни, ставшая, увы, недостижимой, – не смягчили сердца сурового исполнителя, неподвластного простому человеческому сочувствию, однако же столь, как видно, властительного над человеческими судьбами. И наконец этот горемыка, утративший бесценный перл, принялся рвать на себе волосы и стремглав выбежал на улицу, пугая встречных своим отчаянным видом. В дверях он чуть не столкнулся с молодым светским львом, который пожаловал справиться о бутоне дамасской розы, подарке своей возлюбленной, и часа не проторчавшем у него в петлице. Так различны были запросы посетителей Главного ведомства, где, казалось, брали на учет все людские желания и, насколько позволяла судьба, содействовали их исполнению.