Мастер красоты
Пожилой человек, шедший по улице под руку с хорошенькой дочерью, вышел из полумрака пасмурного вечера в полосу света, падающего на тротуар из окна небольшой мастерской. Окно немного выступало из стены, а за стеклом висели разнообразные часы – дешевые, а также серебряные и парочка золотых, – и все их циферблаты были нарочито повернуты внутрь комнаты, словно не желая показывать прохожим, который теперь час. Боком к окну под ярким светом лампы с абажуром сидел молодой человек с бледным лицом, сосредоточенно склонившись над каким-то затейливым механизмом.
– Что это Оуэн Уорленд там мастерит? – пробормотал старый Питер Ховенден, сам в прошлом часовщик и бывший учитель молодого человека, чье занятие так его заинтересовало. – Что мастерит этот парень? Полгода прохожу мимо его мастерской и каждый раз вижу, что он все время в чем-то копается. Не вечный же двигатель он изобретает – это было бы за пределами его привычных дурачеств. Однако я еще что-то смыслю в своем прежнем деле, чтобы быть уверенным в том, что сейчас он копается не в часовом механизме.
– Может, и так, отец, – сказала Энни, не проявляя особого интереса к этому предмету. – Наверное, Оуэн придумывает какой-нибудь новый хронометр. Уверена, что на это у него хватит изобретательности.
– Фу ты, дочка! Изобретательности у него хватает разве что на то, чтобы выдумать какую-нибудь безделицу, – ответил отец, которого одно время сильно раздражал необычный талант Оуэна Уорленда. – Чтоб она провалилась, эта его изобретательность! Результат от нее был один – он вечно расстраивал лучшие часы у меня в мастерской. Он бы и Солнце сбил с орбиты, и ход времени изменил, если бы, как я уже сказал, его изобретательности хватило на что-нибудь посерьезнее детской игрушки!
– Тише, отец! Он же тебя слышит! – прошептала Энни, сжав локоть старика. – У него такой же тонкий слух, как и все остальные чувства. Ты сам знаешь, как быстро он вспыхивает. Идем-ка отсюда поскорее.
Питер Ховенден с дочерью молча двинулись дальше, пока не оказались в переулке у открытой двери кузницы. Там горел горн, бросая на высокий закопченный потолок и усыпанный углем пол отсветы пламени в такт мерному дыханию втягивавших и выпускавших воздух кожаных мехов. Когда отсветы становились ярче, можно было легко разглядеть все дальние углы и каждую подкову, висящую на стене. В то время как они ненадолго меркли, казалось, что огонь горит в каком-то зыбком пространстве без ясных очертаний. На фоне перемежавшихся света и тени двигалась человеческая фигура, являвшая собой живописное зрелище, когда яркий свет дня боролся с непроглядной ночью, пытаясь присвоить себе силу кузнеца и высвечивая его в темноте. Вот он выхватил из углей раскаленный добела пруток металла, положил на наковальню, поднял могучую руку, и его окутали мириады искр, при каждом ударе молота рассыпавшихся по полутемной кузнице.
– Вот это зрелище что надо, – сказал старый часовщик. – Я знаю, что такое работать по золоту, но с работником по металлу не потягаешься. Он трудится ради насущных нужд. Что скажешь, дочь моя?
– Прошу тебя, папа, не так громко, – прошептала Энни. – Тебя Роберт Дэнфорт услышит.
– А что с того, что услышит? – удивился Питер Ховенден. – Повторяю, в высшей степени прилично и достойно полагаться на свою силу и здравый ум, зарабатывать хлеб насущный простым крепким кузнечным ремеслом. Часовщик ломает голову над тем, как приладить шестеренку внутрь шестеренки, он гробит здоровье и теряет зрение, как я, и в среднем возрасте или чуть позже уже не может работать как прежде, и ни на что не годен, однако слишком беден, чтобы жить вольготно. Еще раз повторяю: деньги зарабатываются силой. Ты когда-нибудь слышала, чтобы кузнец был таким дурнем, как этот Оуэн Уорленд?
– Отлично сказано, дядюшка Ховенден! – веселым басом крикнул от горна Роберт Дэнфорт, и эхо отозвалось под крышей кузницы. – А что скажет мисс Энни? Похоже, она думает, что чинить дамские часики куда благороднее, чем ковать подковы или решетки.
Не дав отцу ответить, Энни повела его дальше.
Однако нам надо вернуться в мастерскую Оуэна Уорленда и глубже призадуматься над его жизнью и характером, чем это сочли бы нужным Питер Ховенден, его дочь Энни или однокашник Роберт Дэнфорт. С той поры, как его детские пальчики смогли держать перочинный нож, Оуэн славился тонким искусством, вырезая из дерева изящные поделки, в основном фигурки цветов и птиц, а иногда, похоже, стремился познать скрытые секреты механизмов. Однако им всегда двигало стремление к изяществу, а не тяга к созданию чего-нибудь полезного. Он не прилаживал ветряки на крыше амбара и не строил водяные мельницы на ближайшем ручье, как остальные школьники-мастеровые. Те, кто заметил в мальчике эту особенность и решил присмотреться к нему поближе, предполагали, что он пытается копировать изящество Матери-Природы, воплощенное в полете птиц или играх зверушек. Это и вправду представлялось новым проявлением любви к прекрасному, которое могло бы сделать его поэтом, художником или скульптором, и которое коренным образом отличалось от тяги к аляповатой практичности, как и все остальные изящные искусства. Он с особой неприязнью наблюдал за рутинной и размеренной работой обычных механизмов. Когда его однажды повезли посмотреть на паровую машину в надежде поспособствовать его интуитивному пониманию законов механики, мальчик побледнел, его вырвало, словно ему показали нечто жуткое и противоестественное. Отчасти этот ужас был вызван размерами и чудовищной энергией железного труженика, поскольку по складу ума Оуэн тяготел ко всему миниатюрному в полном соответствии с его тщедушным телосложением и изящными, тонкими, но сильными пальцами. Это вовсе не означало, что «красивое» равнялось для него «миленькому». Понятие прекрасного никак не соотносится с физическими размерами, оно способно воплотиться как в том, что возможно разглядеть лишь под микроскопом, так и в том, что по масштабам соизмеримо с радугой на небе. Однако, как бы то ни было, характерная для его произведений миниатюрность сделала окружающий мир еще более неспособным оценить гений Оуэна Уорленда. Родные мальчика решили, что лучше всего отдать его в ученики-подмастерья к часовщику в надежде, что его необычный дар можно соразмерить и обратить на что-нибудь полезное.