Питер Ховенден уже высказал мнение о бывшем ученике. Он не смог сделать из мальчишки настоящего часовщика. Правда, Оуэн с непостижимой быстротой понял секреты часового мастерства, однако он полностью забыл или намеренно презирал главную цель этого ремесла и относился к измерению времени с таким пренебрежением, словно оно сливалось с вечностью. Однако пока он находился под присмотром пожилого учителя, недостаточная твердость характера Оуэна позволяла мастеру посредством требовательности и строгого надзора сдерживать его творческие порывы. Но когда его ученичество закончилось и он стал хозяином мастерской, которую Питер Ховенден передал ему по причине слабости зрения, все узнали, насколько Оуэн Уорленд не годится для того, чтобы изо дня в день вести за собой слепого старца по имени Время. Наиболее разумным из его начинаний была попытка связать механизмы часов с музыкальными репетирами, чтобы придать мелодичности резким диссонансам повседневной жизни, дабы каждое мимолетное мгновение исчезало в пропасти минувшего с золотистыми каплями гармонии. Если ему доверяли починку фамильных часов – высоких древних башен, которые стали неотъемлемой частью жизни людей, поскольку отмеряли время многим поколениям, – Оуэн позволял себе устроить так, чтобы числа на старинном циферблате танцевали или проходили похоронной процессией, изображая двенадцать веселых или грустных часов. Несколько подобных уродцев напрочь подорвали репутацию молодого часовщика в глазах солидных и практичных людей, которые не терпят вольностей со временем, будь оно мерилом продвижения и процветания в этом мире или приготовления к переходу в мир иной. Его клиентура стремительно сокращалась, однако эту неудачу Оуэн Уорленд, вероятно, относил к числу своих успехов, поскольку его все больше влекли некие тайные занятия, требовавшие всех его знаний и умений, таким образом полностью давая проявиться его многогранному таланту. Подобные занятия продолжались уже много месяцев.
После того как старый часовщик и его хорошенькая дочь посмотрели на него из полутьмы вечерней улицы, Оуэна Уорленда охватило волнение, вызвавшее у него такую дрожь в руках, что ему пришлось на время оставить тонкую работу, которой он занимался.
– Энни! – пробормотал он – По тому, как у меня забилось сердце, надо было догадаться, что это она, прежде чем я услышал голос ее отца. Ах, как же оно колотится! Нынче вечером я едва ли смогу вновь взяться за работу над этим сложным и изящным механизмом. Энни, дорогая Энни! Ты должна придать твердости моему сердцу и рукам, унять в них дрожь. Ведь если я и пытаюсь вдохнуть красоту в застывшую форму и придать ей движение, то только ради тебя. Успокойся, бьющееся сердце! Если работа моя застопорится, то ночью мне приснятся смутные и тревожные сны, и завтра я целый день буду вялым и полумертвым.