Когда он пытался заставить себя снова взяться за работу, дверь мастерской открылась и на пороге показался не кто иной, как Роберт Дэнфорт, чьей крепкой фигурой любовался Питер Ховенден, остановившись у дверей кузницы. Кузнец принес маленькую наковальню собственного изготовления и особой конструкции, которую недавно заказал ему молодой часовщик. Оуэн осмотрел наковальню и сказал, что та сделана именно так, как ему нужно.
– Ну конечно, – ответил Роберт Дэнфорт густым басом, разнесшимся по мастерской так, будто отзвук коленной виолы. – Я считаю, что справлюсь со всем, что касается моего ремесла, хотя в твоем ни на что бы не сгодился с такими кулаками, – со смехом добавил он, кладя свою огромную руку рядом с маленькой ладонью Оуэна. – И что с того? В один удар кувалдой я вкладываю больше сил, чем ты потратил с самого ученичества. Разве нет?
– Очень может быть, – негромко ответил слабый голос Оуэна. – Сила есть зверь земной. Я на нее не претендую. Моя сила, в чем бы она ни заключалась, всецело духовного свойства.
– Ладно, но, Оуэн, что это ты мастеришь? – спросил его однокашник таким густым басом, что мастер весь сжался, особенно еще и потому, что вопрос этот касался предмета очень сокровенного, в который он вложил всю силу воображения. – Говорят, ты пытаешься придумать вечный двигатель.
– Вечный двигатель? Ерунда! – ответил Оуэн Уорленд с нотками отвращения, поскольку вопрос вызвал у него раздражение. – Его невозможно изобрести. Это мечта, могущая сбить с толку тех, кто озадачен материальными сущностями, но не меня. К тому же, будь его изобретение возможно, оно бы не стоило моего труда обратить эту тайну на цели, уже достигнутые с помощью пара и воды. Я не стремлюсь к чести быть провозглашенным отцом нового ткацкого станка.
– Вот было бы забавно! – вскричал кузнец с таким взрывом хохота, от которого задрожали сам Оуэн и стеклянные колпачки на его рабочем столе. – Нет, нет, Оуэн! У твоих детей не будет железных суставов и сухожилий. Ну, не буду больше отвлекать. Спокойной ночи, Оуэн, и удачи. Если понадобится помощь вроде сильного удара молотом по наковальне, то обращайся.
Снова рассмеявшись, силач вышел из мастерской.
– Вот ведь странно, – еле слышно прошептал Оуэн Уорленд, подперев голову рукой, – что все мои раздумья, стремления, страстная тяга к красоте, понимание того, что я смогу ее создать, сознание силы столь эфемерной, что этот силач от мира сего и представить себе не может, все, все становится тщетным и праздным, как только мои дорожки пересекаются с Робертом Дэнфортом! Если я стану часто с ним видеться, он сведет меня с ума. Его напористая, грубая сила затмевает и конфузит во мне все духовное. Но я тоже стану по-своему сильным и не склонюсь перед его напором.
Он вынул из-под стекла крохотный механизм, поместил его под яркий свет лампы и, внимательно глядя на него через лупу, продолжил работать тонким стальным инструментом. Однако через мгновение он откинулся на спинку стула и нервно сцепил руки с таким выражением ужаса на лице, что его изящные черты сделались не менее выразительными, как если бы принадлежали великану.
– Силы небесные! Что я наделал?! – воскликнул он. – Туман, воздействие грубой силы сбили меня с толку и притупили чувства. Я сделал движение, ставшее фатальным, усилие, которого боялся с самого начала. Все прахом – труд многих месяцев, цель всей моей жизни. Мне конец!
Вот так при соприкосновении с реальностью рассыпаются в пыль идеи и замыслы, что родились и вызрели в воображении, казавшиеся столь дивными и превосходящими все по своей ценности. Истинному творцу и мастеру требуется обладать твердым характером, казалось бы, едва совместимым с его утонченностью. Художник должен верить в себя, когда скептически настроенный мир обрушивает на него волны полного неверия, он должен противостоять всему роду человеческому и быть единственным приверженцем своего гения как в отношении дара, так и в отношении воплощений этого дара.
На какое-то время Оуэн Уорленд склонился под тяжестью этого сурового, но неизбежного испытания. Несколько недель он вяло просидел, уронив голову на руки, так что горожанам едва выпадала возможность увидеть его лицо. Когда же он, наконец, поднял его навстречу ясному дню, то в нем обозначились какие-то трудно описуемые перемены. Лицо его приобрело холодное и безразличное выражение. Однако, по мнению Питера Ховендена и многих здравомыслящих и понимающих людей, считающих, что жизнь, как и ход часов, нужно регулировать при помощи свинцовых грузиков, эти перемены совершились целиком к лучшему. Оуэн и вправду с настойчивостью и усердием принялся за работу. Было удивительно наблюдать, с какой туповатой серьезностью он осматривал колесики старинных серебряных часов, вызывая умиление владельца, носившего их в жилетном кармане так долго, что они сделались частью его жизни, а посему ревностно относившегося к обращению с ними. В полном соответствии с обретенной Оуэном отличной репутацией городские власти пригласили его отрегулировать часы на церковной колокольне. Он столь превосходно справился с этим общественно важным делом, что купцы мрачно признавали его мастерство во время торгов. Сиделка, подавая лекарства в больничной палате, шепотом возносила ему хвалу, влюбленный благословлял его в назначенный час свидания, и весь город благодарил Оуэна за точно отбиваемый час ужина. Одним словом, тяжкое бремя, довлевшее над его духом, поддерживало порядок во всем – не только в его мыслях, но и везде, где был слышен металлический голос церковных часов. Существовало еще одно обстоятельство, пусть незначительное, но характерное для тогдашнего состояния Оуэна. Когда ему поручали выгравировать на серебряных ложках имена или инициалы, он использовал необходимые буквы самого простого стиля, отказавшись от разнообразных вычурных завитушек, которыми раньше его работа выделяла его среди других мастеров.