Однако вернемся к Оуэну Уорленду. К счастью или к несчастью, судьбой ему было означено завершить дело всей жизни. Пропустим долгий период напряженных размышлений, кропотливого труда и мучительных тревог, увенчавшийся моментом одинокого торжества. Оставим это нашему воображению и увидим мастера зимним вечером, когда он пришел в гости к Роберту Дэнфорту, чтобы посидеть у камелька. Там он увидел кузнеца, чья могучая фигура под влиянием семейной жизни стала как бы мягче, а движения сделались более плавными и размеренными. Увидел он и Энни, превратившуюся в мать семейства, во многом перенявшую от мужа простоту и твердость характера, но наделенную, как все еще верил Оуэн, изяществом и грацией, которые могли бы сделать ее связующим звеном между силой и красотой. Получилось так, что в тот вечер проведать дочь зашел старый Питер Ховенден, и мастер при первом же взгляде заметил на его лице незабываемое выражение холодного и язвительного осуждения.
– Оуэн, дружище! – вскричал Роберт Дэнфорт, вскочив и сжав тонкие пальцы мастера лапищей, привыкшей хватать железные прутья. – Хорошо, что ты наконец-то по-соседски заглянул к нам. Я уж испугался, что вечный двигатель так тебя околдовал, что ты забыл прошлые времена.
– Рады тебя видеть, – сказала Энни, и на ее округлившихся щеках выступил легкий румянец. – Негоже чураться старых друзей.
– Ну что, Оуэн? – вместо приветствия спросил старый часовщик. – Как подвигается работа над красотой? Ты ее наконец-то создал?
Мастер ответил не сразу. Он пораженно смотрел на ползающего по ковру упитанного малыша – на маленького ребенка, загадочно возникшего из глубин бытия, но такого плотного и крепкого, что он казался сделанным из самого прочного материала, каким только обладает земля. Этот веселый резвый карапуз подполз к незнакомцу и, усевшись на пятую точку, как выразился Роберт Дэнфорт, уставился на Оуэна такими смышлеными и внимательными глазами, что его мать невольно обменялась с мужем полным гордости взглядом. Но мастера этот взгляд встревожил, поскольку напомнил ему привычное выражение глаз Питера Ховендена. Ему представилось, будто старый часовщик сжался до размеров ребенка и глядел на него детскими глазами, язвительно повторяя вопрос: «Красота, Оуэн! Как подвигается работа над красотой? Тебе удалось ее создать?»
– Удалось, – ответил мастер, на мгновение торжествующе сверкнув глазами и лучезарно улыбнувшись, однако улыбка эта была окутана такими глубокими раздумьями, что казалась почти печальной. – Да, друзья мои, это так. Мне удалось ее создать.
– Правда? – воскликнула Энни, и лицо ее вновь озарилось озорной девичьей веселостью. – А теперь-то можно спросить, в чем ее секрет?
– Конечно, я затем и пришел, чтобы вам его открыть, – ответил Оуэн Уорленд. – Вы его увидите, потрогаете и узнаете! Поскольку, Энни – если мне еще позволено так обращаться к подруге мальчишеских лет, – я сработал этот одухотворенный механизм, эту движущуюся гармонию, эту таинственную красоту в подарок на твою свадьбу. Подарок запоздалый, это верно, но по мере того как мы движемся по жизни, когда меркнет свежесть красок, а души теряют тонкость восприятия, дух красоты становится все нужнее. Если… прости, Энни… если ты сможешь… оценить этот подарок, он никогда не станет запоздалым.
С этими словами он вынул предмет, похожий на шкатулку для драгоценностей. Вещица была вручную вырезана из черного дерева, а внутри выложенный из жемчужин узор изображал мальчика в погоне за бабочкой, которая затем превращалась в крылатого духа и взмывала к небу. Тем самым исполнялось желание мальчика – или юноши – взлететь с земли на облако, а оттуда – к небесам, чтобы познать красоту. Мастер открыл шкатулку и попросил Энни коснуться ее пальцами. Она так и сделала, но тихонько вскрикнула, когда бабочка выпорхнула из шкатулки и уселась ей на кончик пальца, помахивая роскошными лиловыми в золотых крапинках крыльями, словно собираясь взлететь. Невозможно передать словами всё великолепие и блеск этой бабочки. В ней в совершенстве воплотился идеал матери-природы – не то блеклое насекомое, что порхает среди земных цветов, а то, что летает над райскими кущами, забавляя крошек ангелов и чистые души младенцев. Крылья покрывал густой пушок, а глаза, казалось, были преисполнены духовного порыва. На это чудо падал свет от камина и отблески свечей, но оно и само светилось беловатым сиянием, словно драгоценный камень. При совершенной красоте бабочки размеры не имели никакого значения. Если бы крыльями она упиралась в поднебесье, ее вид все так же ласкал бы глаз и душу.