– Вот прелесть! Вот прелесть! – воскликнула Энни. – Она живая? Живая?
– Живая? Конечно, живая, – ответил ее муж. – Думаешь, у простого смертного хватит умения сделать такую бабочку, да и возьмет ли он на себя труд ее смастерить, если любой ребенок сможет летним днем наловить их целую пригоршню? Живая? Разумеется! Но вот дивная шкатулка, несомненно, сработана нашим другом Оуэном и впрямь делает ему честь.
В это мгновение бабочка снова взмахнула крыльями, да так натурально, что Энни поразилась и даже ощутила благоговейный страх, поскольку, в отличие от мужа, она еще не до конца поняла, что это: живое существо или удивительный механизм.
– Она живая? – повторила она, но уже серьезнее, чем раньше.
– Сама суди, – ответил Оуэн Уорленд, пристально глядя ей в глаза.
Бабочка вспорхнула ввысь, покружила у Энни над головой и улетела в дальний угол гостиной, но не пропала из виду благодаря свечению, похожему на звездное, которое озаряло ее при каждом взмахе крылышек. Сидевший на полу ребенок проводил ее сосредоточенным взглядом. Облетев комнату, бабочка описала спираль и снова села на палец Энни.
– Но ведь она живая?! – снова воскликнула та, а палец, на который приземлилось это чудесное великолепие, задрожал так, что бабочке приходилось помахивать крылышками, чтобы не упасть. – Скажи мне, она живая, или ты ее сделал?
– Зачем спрашивать, кто ее создал, если она прекрасна? – отозвался Оуэн Уорленд. – Живая? Да, Энни, вполне можно сказать, что она наделена жизнью, поскольку она впитала в себя мою сущность. Секрет этой бабочки в том, что она – воплощение чувств, воображения и души Мастера красоты! Да, я ее создал. Однако… – Тут выражение его лица несколько изменилось. – Теперь эта бабочка означает для меня совсем не то, что я видел в юношеских мечтах.
– Какой бы она ни была, игрушка чудесная, – сказал кузнец, улыбаясь от восторга, словно ребенок. – Интересно, снизойдет ли она до того, чтобы сесть на огромный неуклюжий палец вроде моего? Дай-ка руку, Энни.
По кивку мастера Энни кончиком пальца коснулась пальца мужа, и бабочка, чуть помедлив, перебралась на него. Потом изготовилась для следующего полета, взмахнула крылышками, как и в первый раз, после чего вспорхнула с толстого пальца кузнеца и, постепенно расширяя спираль взлета, поднялась под потолок. Описав широкий круг по комнате, она таким же образом вернулась в то место, откуда вспорхнула.
– Да, вот это я понимаю! – воскликнул Роберт Дэнфорт, высказав похвалу доступными ему словами. И в самом деле, если бы он не продолжил, то человек более красноречивый и с более тонким восприятием едва ли смог бы сказать больше. – Признаться, такое мне не по плечу. Ну и что с того? От одного моего удара кувалдой куда больше пользы, чем от пятилетних трудов, которые наш друг Оуэн потратил на эту бабочку.
Тут ребенок захлопал в ладоши и что-то громко залопотал, явно требуя, чтобы ему дали поиграть с бабочкой.
Тем временем Оуэн Уорленд искоса посматривал на Энни, чтобы понять, разделяет ли она точку зрения мужа на сравнительную ценность красоты и практической пользы. При всем ее благожелательном отношении к Оуэну, при всем ее удивлении и восхищении, с которыми она смотрела на плод его трудов и воплощение его замысла, в ней проскальзывало какое-то скрытое пренебрежение, возможно, едва ли осознаваемое ею самой, но явственно ощущаемое мастером с тонким интуитивным восприятием. Однако Оуэн на последних стадиях своих изысканий поднялся на такие высоты, где подобное открытие уже не является пыткой. Он знал, что этот мир и Энни, как его представительница, никогда не найдут подходящих слов и не испытают должных чувств, которые в полной мере вознаградили бы мастера, вложившего высокий смысл в вещицу-безделушку, превратив земной прах в духовное золото и тем самым создав подлинную красоту. Он гораздо раньше понял, что награду за высокие достижения нужно или искать в себе самом, или не искать вовсе. Однако существовала и другая точка зрения, которую полностью поняли и приняли бы Энни, ее муж и даже Питер Ховенден, заключавшаяся в том, что многолетний труд вполне может быть достойно вознагражден. Оуэн Уорленд мог бы сказать, что эта бабочка, эта игрушка, этот свадебный подарок бедного часовщика жене кузнеца на самом деле была шедевром, которым не постыдился бы владеть сам король, щедро вознаградив мастера, осыпав почестями и непременно поместив к другим королевским драгоценностям и относясь как к уникальному и чудеснейшему сокровищу. Но мастер только улыбнулся и оставил эту тайну при себе.