– Папа, – сказала Энни, думая, что похвала из уст старого часовщика доставит удовольствие его бывшему подмастерью, – подойди и полюбуйся на эту прелестную бабочку.
– Посмотрим, посмотрим, – произнес Питер Ховенден и поднялся со стула с презрительной усмешкой на лице, которая всегда заставляла людей, как и его самого, сомневаться во всем, кроме того, что имело вещественное воплощение. – Вот мой палец, чтобы она на него села. Я лучше вникну, когда ее потрогаю.
Однако, к нарастающему изумлению Энни, когда отец кончиком пальца коснулся пальца ее мужа, на котором по-прежнему сидела бабочка, насекомое сложило крылышки и, казалось, собралось упасть на пол. Даже яркие золотые крапинки, усеивавшие крылья и тело бабочки – если только зрение не обманывало Энни, – потускнели, сверкавший лиловый цвет потемнел, а подобное звездному сияние вокруг руки кузнеца стало меркнуть и погасло.
– Она умирает! Умирает! – встревоженно воскликнула Энни.
– Она очень тонкой работы, – спокойно произнес мастер. – Как я уже говорил, она вобрала в себя некое духовное начало – называйте его магнетизмом или чем-то еще. В атмосфере недоверия и насмешек ее утонченная натура страдает так же, как и душа того, кто вдохнул в нее собственную жизнь. Она уже утратила красоту, и через несколько мгновений ее механизм будет непоправимо испорчен.
– Папа, убери руку! – побледнев, взмолилась Энни. – Вот мой малыш, пусть она посидит на ручонке невинного ребенка. Возможно, там к ней вернется жизнь, а краски сделаются ярче прежнего.
Часовщик, раздраженно ухмыльнувшись, убрал палец. Бабочка, похоже, снова обрела способность двигаться, краски засверкали почти как раньше, а звездное сияние, придававшее бабочке особую изысканность, снова окружило ее, будто нимб. Сначала, когда бабочка перелетела с руки Роберта Дэнфорта на крохотный пальчик малыша, сияние это сделалось таким ярким, что на стене появилась тень ребенка. А тот тем временем, как мама и папа, вытянул пухленькую ручку и с детским восторгом глядел, как насекомое помахивало крылышками. Тем не менее глаза ребенка смотрели на бабочку с какой-то странной проницательностью, и Оуэну Уорленду почудилось, что в малыша вселилась частица старого Питера Ховендена, и глубокая недоверчивость старика частично сменила детскую веру в чудо.
– Какой умный взгляд у нашей обезьянки! – шепнул Роберт Дэнфорт жене.
– Никогда раньше не видела у детей такого взгляда, – ответила Энни, по праву любуясь своим малышом с куда большей радостью, чем изящной бабочкой. – Наш карапуз понимает эту тайну гораздо лучше, чем мы.
А бабочка, как и ее создатель, словно почувствовала в ребенке нечто враждебное и принялась то искриться, то снова меркнуть. В конце концов, она вспорхнула с ручки ребенка таким легким движением, что казалось, будто она поднимается вверх без малейшего усилия, словно бы вложенный в нее мастером высокий дух, помимо ее воли, возносил бабочку ввысь. Не будь на ее пути препятствия, она взлетела бы к небу и стала бессмертной. Однако сияние засверкало под потолком, тонкие крылышки забились о преграду, и пара искр, словно частички звездной пыли, медленно опустились и остались тлеть на ковре. Затем, помахивая крыльями, бабочка устремилась вниз, но вместо того, чтобы вернуться к ребенку, направилась к руке мастера.
– Нет! Нет! – торопливо пробормотал Оуэн Уорленд, словно творение его рук могло понять и его слова. – Ты ушла из сердца создавшего тебя. Возврата тебе нет.
Излучая неровное сияние, бабочка нерешительно, словно с чем-то борясь, повернула к ребенку, собираясь сесть на его пальчик. Но когда она на мгновение зависла в воздухе, пухлый карапуз с дедовским хитрым и смекалистым выражением на лице резко вытянул ручку, поймал дивное насекомое и сжал его в ладошке. Энни завизжала. Старый Питер Ховенден разразился холодным презрительным смехом. Кузнец не без труда разжал кулачок ребенка и увидел на ладошке кучку сверкающих обломков, в которых навсегда исчезла тайна красоты. Что же до Оуэна Уорленда, он спокойно взирал на то, что казалось крахом трудов всей его жизни, но окончательным крахом все-таки не было. Он поймал бабочку, однако не эту, а совсем другую. Когда мастер достигает высот, достаточных для того, чтобы постичь красоту, чей символ он сделал доступным чувствам смертных, символ этот теряет ценность в глазах художника, в то время как дух его познаёт радость от созерцания окружающего мира.