Огненное очищение Земли
Однажды – и не имеет особого значения, в прошлом или в будущем, – мир столь отяготился скопившимся в нем хламом, что его обитатели решили избавиться от мусора путем его сожжения в огромном костре. Место было определено по рекомендациям страховых компаний, и поскольку находилось в самом центре земного шара, то располагалось оно на бескрайних просторах западных прерий, где пламя не угрожало бы человеческому жилью и где огромное количество зрителей могло бы беспрепятственно понаблюдать за этим зрелищем. Имея склонность к подобного рода мероприятиям, а также полагая, что возжигание костра сможет высветить потаенные глубины нравственности, я отправился в путь, дабы присутствовать при этом событии. По приезде я обнаружил, что огонь уже стали разводить, хотя кипа предназначенного для сожжения мусора была сравнительно невелика. Посреди бескрайней равнины в сумерках мерцали первые искры, напоминающие одинокие звезды на небосводе, и никто не подозревал, в какое пожарище им суждено превратиться. Однако с каждой минутой людей становилось все больше. Они шли пешком, женщины придерживали концы полных мусора фартуков, люди ехали верхом, катили тачки, тряслись в телегах и в других повозках, больших и малых, двигались из ближайших окрестностей и издалека, нагруженные предметами, которые сочли годными лишь на то, чтобы их сжечь.
– А что же использовали для растопки? – спросил я у стоявшего рядом человека, поскольку мне захотелось вникнуть в суть происходящего от начала до конца.
Тот, к кому я обратился, довольно мрачный мужчина лет пятидесяти, явно прибыл сюда понаблюдать за этим зрелищем. Он сразу поразил меня как человек, определивший для себя истинные жизненные ценности, а потому проявлявший небольшой личный интерес к тому, как к ним относится окружающий мир. Прежде чем ответить, он в отблесках разгоравшегося пожара внимательно рассмотрел мое лицо.
– О, самые сухие вещи, – проговорил он, – особенно подходящие для этой цели, на самом деле вчерашние газеты, журналы за прошлый месяц и прошлогоднюю листву. А вот и древний хлам, от которого костер разгорится, как от пригоршни стружек.
При этих его словах вплотную к огню подошли какие-то мужчины, с виду простолюдины, и принялись бросать туда, как выяснилось, всякий геральдический мусор: сверкающие гербы, эмблемы и регалии знатных семейств, родословные, уходящие, подобно лучикам света, во мрак средних веков. Они летели в пламя вперемежку со звездами, орденами и вышитыми золотом воротниками, которые могли бы показаться несведущему глазу совершеннейшими безделушками, однако в свое время имели огромное значение и, по правде говоря, до сих пор почитались любителями славного прошлого как отличительные знаки высоких моральных и прочих человеческих качеств. В этой геральдической мишуре, охапками швыряемой в огонь, мелькали бесчисленные почетные знаки рыцарского достоинства всех родов Европы, ленты наполеоновского ордена Почетного Легиона переплетались с лентами старинного ордена Святого Людовика. Среди прочего были и медали нашего общества Цинциннати. С его помощью, как гласит история, едва не учредили потомственное дворянство для тех, кто во время революции боролся против власти монархии. Там же попадались жалованные грамоты немецких графов и баронов, испанских грандов, британских пэров – от изъеденных червями повелений, подписанных Вильгельмом Завоевателем, до хрустящего пергамента новоявленного лорда, получившего сию милость из августейших рук королевы Виктории.
При виде густых облаков дыма, прорезаемых яркими языками пламени, которое поглотило огромную кучу знаков земных почестей, толпа зрителей из простонародья издала радостный крик и так захлопала в ладоши, что звуки эти эхом отразились от небосвода. То был миг торжества, воцарившегося после долгих веков, над теми, кто, будучи созданными из одинакового праха и духовных немощей, осмелился присвоить себе привилегии, даруемые лишь за труды на поприще высшего блага. Но тут к пылающей груде рванулся величавый седоволосый человек в пальто, с которого сорвали звезду или какой-то другой знак отличия. Лицо его не блистало умом, но осанка выдавала привычную и почти естественную высокомерную манеру держаться, присущую человеку, с рождения уверившемуся в своем превосходстве и до этого мгновения ни разу в нем не усомнившемуся.