Не могу сказать, в коей мере дамам удалось осуществить эту задумку, поскольку мое внимание внезапно привлекла бедная, кругом обманутая полубезумная девица, которая с криками, что толку от нее никакого ни от живой, ни от мертвой, попыталась броситься в огонь вместе с горами вселенского хлама. Однако ей на помощь пришел какой-то сердобольный человек.
– Терпение, бедняжечка моя! – воскликнул он, волоча ее прочь от огненных объятий ангела разрушения. – Будь терпелива и покорись воле божьей. Пока в тебе живет душа, все может вернуться к своей первозданной свежести. Творения рук человеческих и плоды людских фантазий не стоят иного, кроме как сгореть, когда придет их час, но твой час – вечность!
– Да, – ответила несчастная, чье неистовство, казалось, сменилось глубоким унынием. – Да, и день этот лишен солнца!
Теперь среди зрителей пошел слух, что в костер отправятся все оружие и военное снаряжение за исключением мировых запасов пороха, которые из-за соблюдения строгих мер безопасности уже утопили в море. Это известие, похоже, породило великое множество мнений. Исполненный надежд филантроп расценил это как признак того, что царство Христово уже наступило, однако люди других взглядов, полагавшие человечество сворой диких псов, пророчествовали, что прежние стойкость, рвение, благородство, великодушие и рыцарский дух исчезнут раз и навсегда, поскольку, по их утверждению, эти качества испокон веков подпитывались кровью. Однако они успокаивали себя тем, что предполагаемое запрещение войн долго не продержится.
Так или иначе, к сожжению приготовили бесчисленные пушки, чей грохот на многие столетия стал голосом войны: артиллерию Великой армады, осадные орудия герцога Мальборо, гаубицы Наполеона и Веллингтона. Благодаря постоянному добавлению сухого топлива костер разгорелся так сильно, что его жара не выдерживали ни латунь, ни сталь. Было восхитительно наблюдать, как эти ужасные орудия смерти плавились, словно восковые игрушки. Затем все армии мира прошли вокруг огромного горнила, под торжественный грохот военных оркестров швыряя в огонь ружья и сабли. Следуя их примеру, знаменосцы в последний раз взглянули на штандарты, простреленные и испещренные названиями мест, где одерживались победы, в последний раз развернули их на ветру и опустили в пламя, которое подхватило их и вознесло к облакам. Когда церемония закончилась, в мире не осталось никакого оружия, кроме, возможно, старых ржавых королевских кинжалов и мечей да других трофеев времен Революции, завалявшихся в государственных арсеналах. Разом ударили барабаны и запели трубы, предваряя провозглашение всеобщего вечного мира и объявления, что отныне слава будет обретаться не кровью, а соперничеством рода человеческого в труде на общее благо, и в грядущей истории благодеяние станет называться доблестью. Эта весть была громогласно провозглашена и вызвала безграничную радость среди тех, кого поражали ужас и бессмысленность войн.
Но я заметил мрачную улыбку на обожженном лице старого вояки – судя по хромоте и богато расшитому мундиру, это мог быть один из прославленных наполеоновских маршалов, – который вместе с другим воинством только что швырнул в огонь шпагу, за полвека сделавшуюся продолжением его правой руки.
– Да, да! – проворчал он. – Пусть провозглашают что угодно, но в конце концов обнаружится, что все это дурачество лишь добавит работы оружейникам и литейщикам ядер.
– Отчего же, сударь?! – в изумлении воскликнул я. – Почему вы полагаете, что род человеческий когда-нибудь снова вернется на стезю безумия, чтобы вновь ковать мечи и отливать ядра?
– Они не понадобятся, – насмешливо заметил некий человек, который не познал доброты и не верил в нее. – Когда Каин возжелал убить брата своего, он не раздумывал, чем бы ему вооружиться.