— Именно это мы и должны выяснить, Тарик, — ответил Трин.
— Ты осмеливаешься требовать от меня доказательств? — Ярость захлестнула его. — После всего того, что я совершил во имя Аквилы, ты во мне сомневаешься?
Тарик надвинулся на псайкера. Теперь они стояли лицом к лицу. Тарик ощущал, как пронзительная аура ментальной силы библиария давит на него.
— Так-то ты приветствуешь потерянного брата, который, милостью Императора, оказался достаточно безрассуден, чтобы выжить? Ничего, кроме презрения и отчуждения, обвинений и неуважения!
— Такова вселенная, в которой мы живем, — вмешался Зур.
Тарик не отвечал, неотрывно глядя на Трина.
— Возможно, вы предпочли бы, чтобы я сдался и сдох в той тюрьме.
Трин склонил голову:
— Это разрешило бы проблему, без сомнений.
— Тогда прошу прощения за то, что осмелился выжить, — выпалил Тарик. — Должно быть, это причинило вам массу неудобств.
— Еще есть время, — произнес псайкер. — Но его осталось немного.
На сей раз Тарик замолчал надолго. С усилием он подавил гнев и отбросил раздражение. То, что в словах Зура и Трина была определенная логика, лишь ухудшало его положение — но Тарик перестал противиться. Вместо этого, он заглянул в свое сердце, в свой разум и душу, которые и делали его Орлом Обреченности.
— Пусть будет так, — мрачно сказал он. — Если я должен подвергнуться допросу, тогда допрашивайте. Такова жизнь. Я приму неизбежное и не дрогну. Скажите, что нужно сделать, чтобы положить этому конец раз и навсегда.
— Ты уверен? — спросил Зур. — Это будет нелегко. Многих сломило бы и меньшее.
— Говорите, — повторил Тарик, яростно глядя на псайкера.
Трин ответил ему ровным и спокойным взглядом.
— Существуют ритуалы очищения. Обряды перехода. Мы проверим тебя. — Псайкер развернулся, чтобы уйти. — Завтра, на рассвете.
Рука Тарика метнулась вперед, и его пальцы сомкнулись на запястье библиария, не давая тому двинуться с места.
— Нет, — сказал Орел Обреченности. — Мы начнем сейчас.
Трин всмотрелся в его лицо.
— Ты представляешь, что тебе предстоит?
— Сейчас, — повторил Тарик.
Они начали с «когтей».
Механизм, сделанный из светлой, отполированной стали, холодной, как лед, сомкнулся вокруг Тарика и крепко его сжал. Это напоминало столярные тиски, увеличенные до гигантских размеров. Смазанный маслом винт поворачивался, сводя вместе изогнутые металлические блоки. Из каждого блока выступали острые шипы — когти, сделанные по образу когтей огромных кондоров, парящих в теплых воздушных потоках над Хребтом Лезвий.
Тарик стоял между полосами металла, одетый лишь в тонкую тренировочную тунику. Мышцы на его руках и ногах вздулись, став тверже железа, и сопротивлялись давлению блоков. Лишь сила и выносливость воина мешали «когтям» сомкнуться и раздавить его. Он ровно дышал, приготовившись к длительному напряжению. Силы следовало распределить на долгое время, а не потратить в одном отчаянном рывке.
«Когти» продолжали давить. Им неведома была усталость. Медленно поворачивающиеся колеса пытались сломить упорство космодесантника, заставить его поколебаться хоть на мгновение: и в этом заключался коварный трюк. Если воин расслаблялся, пусть на самый короткий миг, блоки тут же выдвигались вперед, сужая и без того узкую щель, — но в это время испытуемый получал мгновенную передышку. После многих часов и дней, проведенных между блоками, воин иногда решал, что можно дать им слегка придвинуться — лишь бы получить драгоценную секунду отдыха. Но это был верный путь к смерти. Говорили, что сам Хеарон однажды целый лунный месяц простоял в «когтях» и ни подпустил их ни на пядь.
Тарик находился здесь уже несколько дней. Окон рядом не было, так что он мог лишь приблизительно оценить прошедшее время. И, в отличие от Хеарона, его не оставили наедине с испытанием. Из теней, окружавших «когти», выступали фигуры и обращались к нему, все время осыпая его вопросами и требованиями. Они хотели, чтобы Тарик цитировал строки из катехизиса и кодекса ордена или раз за разом повторял все детали своего заключения. Допрос тянулся бесконечно, снова и снова по кругу, и вскоре Тарик уже не чувствовал ничего, кроме тяжелого отупения.
Среди допрашивающих находился и Трин. Может, он был одним из них или всеми сразу — но, несмотря на струящийся по телу пот и кислоту, медленно заполняющую мышцы и вены, воин так и не сказал того, что хотел услышать библиарий. Он повторял все ту же историю, цитировал молитвы и гимны и все это время противостоял ужасному, сокрушающему давлению. Без воды, без пищи, зажатый тисками, он стоял на своем.