Он снова поморщился. Из памяти вынырнуло бледное и влажное лицо Катёны: черные спутанные волосы, потерянный взгляд – он держал ее в объятиях прямо здесь, под взглядами каменных истуканов, когда она умерла. Сразу после того, как дала жизнь дочери. Последнее, что она сказала, унёс июльский ветер. Воевода только и смог разобрать «…покойна...». Может она хотела сказать «Теперь я спокойна», а может пожелать дочери спокойной ночи. Да это было не так уж и важно.
И вот Воевода снова здесь. Шестнадцать лет назад на этом месте он оплакивал жену родного брата. И никто не знал, что еще он оплакивал любимую. А сейчас пришел с надеждой, что не придется плакать по ее дочери. Их дочери.
Воевода остановился и приложил ладонь к жертвеннику. Он закрыл глаза и прошептал:
– Если ты стала духом, позаботься о ней. Не дай умереть своему дитя.
Из-под ресниц Воеводы проступила влага, но быстро выветрилась.
Он вспомнил их первую встречу восемнадцать лет назад. Ещё тогда, в столице, он обратил внимание на красавицу, к которой решил свататься брат. Но коли Олег, молодой Воевода Предгорья, первым должен был жениться, Олесь, младший брат, запретил себе любые чувства к невестке. Вот только, когда Олег привез молодую жену из столицы, Олесь не смог сдержаться. Он и сам не заметил, как попал в лавину любви к этой женщине.
В памяти больно прорезалась первая зима с Катёной. Тогда её пугали густые леса, чернолицые работники шахт и суровые горные снегопады. В стужу она отказалась выходить на улицу, попросила прежде сшить ей особый тулуп, мехом внутрь. И такие же портки. Вокруг все дивились ее чудачествам, но молча потакали, как царёвой родственнице.
Тогда Олесь, как и Сокол сейчас, служил в рядах дружины, следовал за братом-Воеводой по пятам, и любил дурачиться. Он хотел ради забавы устроить шутку над снохой, чтобы она привыкла к суровой зиме. Попросил кожевенника не мять и дубить кожу для портков, а вымочить и сшить. После такого портки должны были высохнуть и скукожиться. Он думал, что выйдет потеха. Но вышло чудное. Катёна увидела колом стоящие портки, унесла их в опочивальню, а через день вышла в них, как ни в чем не бывало. При этом с виду они казались мягкими и очень удобными.
Он тогда спросил, как ей удалось в такой короткий срок сделать кожу мягкой. На что Катёна победно ответила:
- Я просто попросила кожевенника изготовить две пары.
Так он и влюбился в Катёну – умную, ласковую, дружелюбную и чудаковатую жену Олега. Каждый день он украдкой наблюдал за ней. Ходил поблизости. И радовался, когда Олег уезжал и оставлял их ужинать вдвоем.
Не прошло и пары месяцев с момента свадьбы, как Олега вызвал в столицу царь. Ледяная стужа была не самым лучшим проводником, поэтому Олег ее не пережил. По дороге в столицу он провалился под лёд и сгинул. Так младший брат Олесь стал новым Воеводой, а Катёна сделалась в юности вдовой.
Воспоминания потекли вместе с солью по тронутым морщинами щекам владыки.
Со стороны тропы послышалось ржание лошадей и голоса. Воевода утер лицо рукавом, распрямился и обернулся. К капищу на одной лошади подъезжали Тихон с шаманом.
Воевода окинул шамана взглядом и отметил, как тот постарел с их последней встречи – дня прощания с Катёной. Плоское смуглое лицо было изрешечено сеткой морщин, а длинные черные, почти как конские, волосы пробила-таки седина. Он, как и свойственно мудрому человеку, молчаливо взирал на происходящее, словно был не здесь, а где-то в далеком будущем. Этот одухотворенный вид и не любил Воевода. Он все время ждал, когда шаман грозно ему скажет «Я все про тебя знаю!».
- Приветствую, Тактагуда! – громко сказал Воевода.
Шаман неспешно слез с лошади, опираясь на Тихона, захватил котомку и размеренно направился к жертвеннику. Он поклонился Воеводе в знак уважения, и, не говоря ни слова, принялся выкладывать из ноши ритуальные предметы.
– Я ему про Чернаву-то рассказал, – шепнул Воеводе Тихон. – Тот согласился сделать ритуал защиты на нее и на отряд.
– А просто сказать нельзя, где она? – покусывая губы, спросил Воевода.
Тихон укоризненно посмотрел на владыку, словно на малое дитя.
– Он шаман, ему виднее, что поможет!
Воевода провел ладонью по лицу, сжав губы в кулак, затем скрестил руки на груди. Тактагуда налил в жертвенную чашу молока, выложил на ткань нож, поджег пучок трав и принялся окуривать капище. Владыка не утерпел, сорвался с места и подскочил к шаману.
– Скажи, шаман, где Чернава? Жива ли? – начал он.