Он так и сделал. Поначалу это ничем не отличалось от того контакта, который был у него с разумом Шеринга или с Кристиной до «Счастливого Сна». Мысли приходили к нему ясно сформулированными: ты хочешь знать, почему мы построили корабль, что мы планируем с ним делать, — и только через некоторое время он понял, что слова кончились, и он воспринимает эмоции Кристины, её воспоминания и соображения, её разочарования и её мечты так же просто и непосредственно, как если бы они были его собственными.
«У тебя ещё не было времени, — говорили они ему без слов, — понять, насколько ты одинок. Ты не пытался, как большинство из нас поначалу, снова стать человеком, вписаться в жизнь, как будто не было провала во времени, как будто ничего не изменилось. Ты не видел, как люди вокруг тебя стареют, в то время как у тебя едва добавляется седых волос. Тебе не приходилось переходить с одного места на другое, с одной работы, от одной группы друзей к другой, потому что рано или поздно они начинают чувствовать, что с тобой что-то не так. Тебе не нужно было скрывать свои новые силы, как ты скрывал бы болезнь, потому что люди станут бояться и ненавидеть тебя, возможно, даже убьют тебя, если узнают. Вот почему существует братство. И вот почему мы строим корабль… Символ полёта. Символ свободы. Вселенная далеко за пределами воображения, переполненная множеством цветных огней, с новыми мирами, где люди могли бы построить своё собственное общество внутри человечества. Никаких границ, за которые не осмелится выйти разум. Всё пространство, всё время, все знания — свободно!»
Он снова видел те широкие тёмные моря между звездами. Его разум мчался вместе с её сквозь пылающую холодным огнём туманность, огибал, ослеплённый и ошеломлённый, созвездие Геркулеса, в восторженном восхищении взирал на великолепную спираль Андромеды — возможно, уже не за гранью досягаемости, ибо что такое время и пространство для неосязаемых сил разума?
Затем этот безумный полет прервался, и взамен появилось меньшее видение, туманное и только наполовину осознанное: дома и улицы, место, где они могли бы жить и быть такими, какие они есть, открыто и без страха.
«Теперь ты можете понять, — спросила она его, — что они станут думать, если узнают о корабле? Можешь ли ты понять, как они будут бояться, что мы колонизируем что-нибудь вдалеке, бояться того, что мы можем сделать?»
Он понял. По меньшей мере, если правда станет известной, то лазари больше никогда не будут свободны. Их схватят и станут тестировать, изучать и читать о них лекции, их узаконят, ограничат, поставят под управление и начнут использовать. Они могли бы честно оплатить свой корабль и любые другие успехи, которых могут достичь, но им никогда не позволят их использовать.
— Но прежде всего я должен узнать, кто убил Макдональда, — с внезапным яростным воодушевлением провозгласил Хирст. — Шеринг объяснял про скрытые впечатления. Я готов.
Она поднялась, не сводя с него печальных глаз.
— Нет никакой гарантии, что метод сработает. Иногда получается. Иногда нет.
Хирст подумал об измождённом седовласом человеке, который стоял в ногах его кровати.
— Он сработает. Должен сработать.
— Если не получится, я своими руками вырву из Беллавера правду, — добавил он.
— До этого может дойти, — мрачно сказала она. — Но мы будем надеяться, что удасться этого избежать. Лежи спокойно. Я всё подготовлю.
Часом позже Хирст лежал на мягком столе посреди лазарета. Корабль вертелся, вилял и прыгал в каком-то безумном танце, и Хирста привязали к столу, чтобы он не свалился. Он знал, что корабль с четырьмя связавшими разумы пилотами и лётными эсперами лавировал в самой плотной из роевых зон Пояса, пытаясь перехитрить Беллавера. Двое других удерживали Вернона слепым, и надеялись, что либо сам Беллавер, либо его радиолокационная система не справятся. Хирст это знал, но теперь это ему уже не было интересно. Он едва сознавал броски корабля. Ему дали какой-то наркотик, и он лежал расслабленный и безвольный в приятном отсутствии всех забот, смутно различая склонявшиеся над ним лица. Наконец он закрыл глаза, и даже они пропали.
Они с Макдональдом пересекали равнину метанового снега в свете Колец. Сначала всё представлялось слегка расплывчатым, но постепенно память прояснялась, пока он не осознал каждую крошечную деталь гораздо более чётко, чем воспринимал тогда: текстуру материала, из которого был сделан костюм Макдональда, бесконечно малые тени, подчёркивающие каждую ямочку на снегу, детальные ощущения прогулки в свинцовых ботинках, шёпот и свист кислородной системы. Он опять поссорился с Макдональдом, не пропустив ни слова. Он забрался с ним в башню подъёмника номер три и изучил сигнальные лампочки, и, улыбаясь, присел на скамейку, чтобы подождать.