Да, но в море должен быть кто-то. Ты не брошен в воде, о тебе не забыли. Когда просмотрят списки, установят, кого нет, отправят всех, имеющихся в распоряжении…
Искать тебя? Тебя? Осужденного солдата! Ха-ха-ха!
Начало светать. Что там справа? Не человек ли, лежащий на спасательном круге, как и ты?
Тебе мерещится то, что хочется увидеть. Ты дурак и видишь то, чего нет.
Но это был Порта. С широкой улыбкой он достал из-за пазухи черный берет танкиста, надел на голову и вытянул вверх, словно тулью шляпы.
— Привет, мой мальчик! Тоже решил искупаться? Я слегка промочил ноги, но случайная ванна не повредит.
— Порта! — радостно закричал я. — Слава Богу, старый ты сквернослов! — Я был слегка безумен и по его глазам видел, что он тоже. — Где Старик?
— Где-то в этом пруду, — ответил, поведя рукой, Порта. — Только не спрашивай меня, в воде его нос или над водой.
Мы связали вместе наши спасательные круги, чтобы нас не унесло в разные стороны.
— Видимо, вы тоже ждете того же трамвая? — произнес Порта. — И почему, черт возьми, ты такой тощий? — продолжил он, сверкая на меня голодными глазами. — В тебе есть нечего. Но будет забавно сто лет спустя рассказать моим внукам, как однажды я спас свою жизнь мешком костей по имени Свен. Не вызывает у тебя гордости, что ты завершишь героическую карьеру пищей для лучшего гитлеровского солдата? Когда вернусь домой, я позабочусь, чтобы тебе воздвигли памятник. Гранит предпочтешь или бронзу?
Вдруг он издал громкий крик и указал на судно в отдалении.
— Наш трамвай!
Мы орали до хрипоты, но судно скрылось.
— Ну и отлично! — крикнул Порта, когда оно исчезло за горизонтом. — Оставь нас в покое. Мы тебе ничего не сделали!
Серое, хмурое утро прошло в разговорах. Солнце временами проглядывало сквозь разрывы в облаках и нещадно палило. В конце концов я одурел от усталости, но Порта продолжал длинный монолог.
— Такая пара чаек, как мы, может смеяться над чем угодно. Хорошо бы иметь крылья; а без них сиди в этом тазике для мытья ног. Всю жизнь стараешься не приближаться слишком к этому чертову морю, и, конечно же, гнусная армия должна отправить тебя тонуть в нем. Я всегда говорил: в солдатской участи нет ничего хорошего. Обещай, сынок, что никогда не станешь генералом! Черт, хоть бы здесь не было так мокро.
— Порта… как думаешь, мы уцелеем?
— Уцелеем? Нет, можешь быть в этом уверен, так что смирись, мой мальчик. Но если начнешь хныкать, я так тебе врежу по носу, что отправишься в рай. Ты должен держать свою мерзкую рожу над этой … лужей. Когда можно будет перестать, скажу. И радуйся, что не лежишь, слушая концерт больших орудий, в вонючей снарядной воронке. Конечно, воронки на ничейной земле — превосходное место для тех, кто страдает запором, но здесь лучше. Видишь ли — для тебя это необыкновенное, незаслуженное везение, — здесь ты можешь не только наложить в штаны, но и тут же стать начисто отмытым. В снарядной воронке это невозможно.
— Порта… веришь ты в Бога?
— В кого? Если имеешь в виду того малого, о котором проповедуют священники, отправляйся домой к своему викарию и скажи ему, пусть агитирует за кого-то получше.
— Я тоже держусь мнения, что церковь и все в ней — жалкое надувательство. Странно, что говорю «держусь мнения». Обычно я так не выражаюсь.
— Превосходно! Значит, не совсем спятил. Я уж начал всерьез бояться, что наслаждаюсь купанием с дефективным, который хочет обратить меня к церкви и вере. Однако надувательство — это уже зависит от точки зрения. Во всяком случае, не трать силы на презрение к религии. Не стоит. Если людям хочется, пусть верят. Пока они не суются ко мне со своей верой, меня это не касается; и если они могут найти утешение в ней, тем лучше. Лично я предпочитаю ограничивать свое внимание вином для причастия и монахинями. Уверяю, если б ты хоть раз побывал в хорошем женском монастыре, то не был бы разочарован в религии.
Оказывается, Порта был помощником садовника в женской обители. Я тупо слушал его пикантный рассказ о своих подвигах, продолжая думать о всемогущем, всеведущем и всеблагом Творце.
— Ты не слушаешь, мой мальчик, — сказал Порта и внезапно умолк. Наше положение мало подходило к импровизациям на тему тайных радостей монастырской жизни. Он это понял. Но вскоре его лицо снова повеселело.
— Правда, церковь дала мне кое-что стоящее.
— Что же?
— Орган. Будь он у нас здесь, я, наверно, был бы не против лежать здесь с мокрыми ногами и умирать от холода. Я знал одного органиста, он научил меня играть. Да, надо отдать должное и черту: суть всех молитв и того, что бедные должны радоваться, так как попадут в рай, — просто чушь. Но когда устраивают настоящий христианский праздник с рождественской елкой и всем прочим, это замечательное зрелище. А когда поют под церковную музыку, знаешь, хочется беззвучно плакать от нахлынувших чувств. Слезы сами собой бегут по роже.