Отец с матерью уже привыкли к мысли, что у них есть зять. Сперва, конечно, они были ошеломлены, и видел бы ты лицо отца, когда я сказала ему, что ты был в тюрьме и в концлагере, а теперь воюешь в «обескуренном» полку. Сперва он подумал, что я спятила, но когда я объяснила кое-что, сказала, что твое «преступление» было политическим, он безоговорочно принял наш брак и сказал, что раз мы любим друг друга, все остальное неважно.
О политических событиях писать не могу, ты наверняка узнаешь о них; думаю, вы там хорошо информированы. Утешаю себя мыслью, что раз мы вскоре будем вместе на всю жизнь, один отпуск не так уже много значит.
Притом отпуск сейчас был бы еще и пыткой: я бы все время думала, что тебе нужно снова возвращаться на фронт, и ты тоже бы думал об этом.
Посылаю тебе с письмом золотой крестик. Я с раннего детства носила его на шее. Носи теперь ты; он защитит там тебя от всех зол. Целуй его каждый вечер, как я целую твое кольцо. Милый, милый Свен, я люблю тебя до боли в сердце и плачу от радости при мысли, что мы скоро увидимся вновь, и я уже никуда тебя не отпущу. Ты мой, только мой. Прекрасно понимаю, что ты подчас чуточку влюбляешься в какую-нибудь русскую девушку или в одну из немок, с которыми встречаешься в воинских эшелонах, но знаю, что ты не можешь влюбиться в них так, как в меня; поэтому заранее тебя прощаю, если будешь целовать там других женщин и находить в том краткое утешение. Не буду просить, чтобы ты жил, как монах — только обещай не совершать ничего такого, о чем не сможешь рассказать мне.
Ты не представляешь, как я плакала, когда твой замечательный друг, Старик, написал мне, что ты погиб. Более прекрасного и более печального письма я не читала. Но хотя оно потрясло меня, это потрясение не сравнится с тем, какое я испытала одиннадцать месяцев спустя, когда ты написал о своем пребывании в плену. Я упала в обморок впервые в жизни, поднялась температура, и пришлось провести неделю в постели. То был полный упадок сил. Но, Господи, как я была счастлива!
Ты говоришь, что не веришь в Бога, но я верю, что Он простер над тобой Свою руку, потому что ты замечательный человек, как и твои друзья. У тебя есть свои недостатки и слабости, но сердцем и помыслами ты чище многих из тех, кто не расстается с четками. Не подумай, что я не разделаю твоей неприязни к ханжам и тем священникам, которые просто слуги своих господ, которые не знают настоящего христианства и не признаны истинным Богом. Но Он, проповедующий милосердие, не может избавить мир от этих ханжей, и не думай, что, слушая то, что Он говорит всем нам, ты делаешь общее дело с дурными священниками. Я очень хочу, чтобы ты это понял, и уверена, когда-нибудь поймешь.
На этом я заканчиваю, мой дорогой, любимый муж, и позволь напоследок попросить тебя заботиться там о своей душе. Знаю, что это трудно, но не слишком предавайся тому циничному равнодушию, которое так присуще фронтовикам. Не оставляй веры в то, что в мире существует и доброта. Будь по возможности осторожен; это поможет мне встретить тебя дома живым. И пусть этот Новый год принесет удачу и счастье нам обоим и всем остальным.
Твоя преданная жена
УРСУЛА.
Мы рассчитывали, что до сочельника нас сменят, однако наши надежды не сбылись. Мало того, нам пришлось действовать в качестве пехотинцев и принять участие в нескольких жестоких боях на передовой.
В сочельник в семь часов вечера я отправился в караул на передовые посты, выдвинутые на ничейную землю. Мы сидели в одиночных окопах, расположенных метрах в пятидесяти один за другим. Цель этих передовых постов заключалась в том, чтобы мы успели вовремя поднять тревогу, если противник вышлет ночной разведотряд. Но как бы тщательно мы ни вели наблюдение, эти отряды раз за разом пробирались к нам и возвращались обратно; и лишь когда рассветало, мы, найдя своих часовых с перерезанными горлами, обнаруживали, что они побывали у нас. А если окоп оказывался пустым, это означало, что русские забрали часового в плен.
Мы тянули жребий, кому идти на посты. Фон Барринг потребовал, чтобы в сочельник караул формировался именно таким образом. В этот вечер он не хотел никому приказывать идти в охранение. Жребии сложили в его каску — и тянуть их были должны не только рядовые, а вся рота, в том числе и он сам. Одному лейтенанту пришлось находиться на посту с двадцати двух до часу ночи.
Вот так я провел сочельник 1942 года, в одиночном окопе на ничейной земле. На краю окопа передо мной лежали наготове автомат и гранаты.
На таком посту ужасно клонит в сон. Не только потому, что утомляют постоянное напряженное улавливание и истолкование каждого еле слышного звука, мерещащиеся крадущиеся тени, — уединение тоже действует усыпляюще. Ты совершенно один. Однако прежде всего тебя парализует странное желание смерти. Мысль о том, чтобы уснуть и избавиться от всего этого, погрузиться в сон и не просыпаться, очень привлекательна — это так легко и безболезненно. Все, ради чего стоит жить, рассеялось в какую-то нереальность, превратилось в призрачный вздох, в далекий, усталый стон, во что-то невозвратимое.