— От первых ощущений боли до самой смерти проходит двадцать секунд. Так вот, когда сгорают нервные окончания, они, естественно, перестают выполнять свои функции, и боль сразу же прекращается. Когда именно это происходит, мы тоже можем лишь догадываться. Однако не позднее, чем через десять секунд. Но в течение этих десяти секунд боль действительно невыносима и неописуема. Вы находитесь в полном сознании и понимаете, ЧТО происходит. Адреналин поступает в избытке.
Киндерман, уставившись себе под ноги, качал головой.
— Как же Бог допускает такое? Это еще одна тайна. — Он поднял глаза и посмотрел на доктора. — А вы никогда об этом не задумывались? Это вас не злит?
Амфортас какое-то время колебался, а потом заглянул в глаза следователю.
«Да этот человек просто горит желанием что-то рассказать мне, — подумал Киндерман. — Что за тайну схоронил он в себе?» Лейтенанту внезапно показалось, что Амфортас испытывает нечеловеческую боль, которой хочет поделиться с ним, но что-то продолжает его удерживать.
— Наверное, я ввел вас в заблуждение, — спохватился Амфортас. — Я ведь пытался исходить из ваших собственных предположений. И забыл сказать вам, что в тот момент, когда боль становится невыносимой, нервная система испытывает перегрузку. Она отключается, и боль прекращается.
— А, понимаю.
— Боль — очень странная штука, — задумчиво произнес Амфортас. — Если у человека боль длится долгое время, а потом его неожиданно лишают этой боли, то обычно развиваются серьезные душевные заболевания. Можно вспомнить эксперименты над собаками, — продолжал он. — И результаты этих опытов довольно-таки занимательны.
Амфортас рассказал следователю об опытах над скотч-терьерами, проведенных еще в 1957 году. Собак выращивали в изоляции, в специальных вольерах. Брали маленьких щенят и содержали их там до полового созревания. Они никогда не общались ни с другими собаками, ни с людьми. Их оберегали от всяческих травм, ушибов и даже царапин. Когда щенки подросли, им причиняли боль, и реакция на нее была весьма неадекватной. Многие щенки совали нос в горящие спички, затем инстинктивно отдергивали его, но через секунду снова пытались понюхать пламя. Если оно случайно затухало, точно так же собаки реагировали и на вторую спичку, и на третью. Другие щенки вообще не обращали на огонь внимания, однако тоже не пытались избежать контакта с огнем, когда ученые пытались обжечь их. И неважно, сколько раз это повторялось К такому же результату пришли экспериментаторы во время опытов по укалыванию собак булавками. С другой стороны, такие же терьеры, но выращенные в естественной среде, сразу же понимали, откуда может исходить опасность, и при повторном появлении булавки или спички в руках ученого пытались увернуться.
— Боль — загадочное явление, — подытожил Амфортас.
— Скажите мне откровенно, доктор, как вы считаете, Бог мог бы защитить нас как-нибудь иначе? Скажем, придумать некую сигнальную систему, которая предупреждала бы нас о возможной опасности?
— Вы имеете в виду безусловный рефлекс?
— Ну, что-то вроде колокольчика, который звенел бы каждый раз у нас в голове.
— Представьте себе, что случится, если у вас, скажем, повреждена артерия, — произнес Амфортас. — Вы что, сразу же кинетесь накладывать жгут, или решите слегка повременить и закончить игру в карты? А если это произойдет с ребенком? Нет, это вряд ли поможет.
— Тогда почему не сотворить человеческое тело невосприимчивым к повреждениям?
— Об этом спросите у Бога.
— Но я спрашиваю вас.
— Я не знаю ответа.
— А чем вы занимаетесь у себя в лаборатории, доктор?
— Стараюсь выяснить, как можно отключить боль, когда в ней нет необходимости.
Киндерман затаил дыхание, но Амфортас так ничего больше и не сказал:
— Ешьте суп, — нарушил, наконец, молчание следователь и пододвинул к нему тарелку с супом. — А то он остынет. Как любовь Бога.
Амфортас взял ложку, но тут же отложил ее в сторону. Ложка тихонько звякнула, стукнувшись о край тарелки.
— Я тоже не голоден, — произнес врач. — Я вспомнил кое-что. Мне надо идти. — Он поднял глаза и уставился на Киндермана.
— Странно, что вы вообще верите в Бога, — отозвался Киндерман. — С вашими знаниями о мозге и его функциях.
— Мистер Киндерман? — послышался вдруг голос официанта. Он уже стоял перед столиком. — Мистер Маккуи, похоже, очень занят сейчас. Я подумал, что лучше его не беспокоить. Извините.
Подумав немного, следователь проговорил:
— Нет, пожалуй, побеспокойте его.