— Она всего лишь подготовка к смерти.
И снова Амфортас удивил следователя. Он уже понимал, что Амфортас — чрезвычайно умный человек.
— В самом деле, — согласился Киндерман. — Как- нибудь нам надо будет встретиться еще разок и обсудить эту проблему. — Следователь снова заглянул в глаза собеседнику и заметил в них еле уловимые искоркй.
Что это? Что? — Вы уже допили свой кофе? — забеспокоился он.
— Да.
— Я задержусь и оплачу счет. Вы были так добры и потратили на меня уйму времени. Я-то знаю, что вы очень заняты сейчас. — Киндерман протянул ему руку, и Амфортас крепко пожал ее, а потом встал и уже собрался было уйти, но замешкался и, глядя на Киндер- мана, тихо спросил:
— Я хотел узнать насчет сукцинилхолина. Это ведь имеет отношение к убийству. Я прав?
— Да, это действительно так.
Амфортас кивнул и вышел из кафе. Киндерман еще какое-то время наблюдал, как он пробирается между столиками. Но вот Амфортас скрылся из виду. Лейтенант вздохнул, подозвал официанта и расплатился. Затем он поднялся по лестнице туда, где находился кабинет Маккуи. Директор беседовал с бухгалтером. Заметив Киндермана, он слегка опешил, но выражение его глаз скрыло пенсне.
— Наверное, вы хотите спросить меня про кетчуп? — ровным голосом съязвил Маккуи.
Киндерман только молча поманил его пальцем, и Маккуи тотчас подошел к нему.
— Вы помните того человека, с которым я сидел за столиком? — спросил следователь. — Вы запомнили его лицо?
— Довольно симпатичный джентльмен.
— Вы его раньше нигде не видели?
— Не могу точно сказать. За год в своих магазинах и кафе я вижу тысячи людей.
— А не был ли он вчера на исповеди?
— Что?
— Вы его видели?
— Не уверен.
— Подумайте.
Маккуи замолчал. Однако спустя пару секунд закусил нижнюю губу и отрицательно замотал головой.
— Понимаете, когда стоишь в очереди на исповедь, стараешься не смотреть на людей. Почти всегда прихожане стоят или сидят, опустив глаза, и каждый вспоминает свои грехи. Даже если я и видел его, те вряд ли теперь вспомню, — объяснил Маккуи.
Но человека в кофте с капюшоном вы видели.
— Да. Только я не могу сказать, был ли это тот же джентльмен.
— А можете ли вы с уверенностью сказать, что это были два разных человека?
— Нет. Но это тоже не точно.
— Понятно,
— Видите ли, я очень сомневаюсь.
Киндерман оставил Маккуи в размышлениях, а сам отправился в больницу. Там он сразу же заглянул в книжный киоск и тщательно осмотрел полки. Обнаружив роман «Угрызения совести», Киндерман покачал головой и взял книгу. Наугад открыв ее, он прочитал несколько строчек. «Да, такое он одолеет в два счета», — решил Киндерман и стал подыскивать еще одну книжонку, которая помогла бы его другу-иезуиту скоротать время в больнице. В конце концов он выбрал ромдн из рыцарских времен.
Киндерман подошел к кассе. Продавщица взглянула на обложки и засияла:
— Я уверена, ей это очень понравится.
— Не сомневаюсь.
И тут ему вздумалось купить какой-нибудь забавный брелок для Дайера. В кассе было полно всяческих безделушек. Неожиданно его внимание привлек большой пакет, и Киндерман, не мигая, уставился на него.
— Еще что-нибудь? — спросила девушка.
Но Киндерман уже ничего не слышал. Он медленно поднял пакет. Внутри находились розовые заколки для волос с надписью: «Большие Виргинские водопады».
Глава восьмая
Психиатрическое отделение Джорджтаунской больницы соседствовало с отделением невропатологии. Оно разделялось на две основные секции. В первой находились палаты для буйных. Здесь содержались пациенты, подверженные припадкам насилия. Параноики и активные кататоники. В лабиринте коридоров и палат затерялась парочка комнат, обитых войлоком. Уж что-что, а меры безопасности здесь соблюдались свято. В другой секции располагались так называемые «общие палаты».
Больные здесь не представляли опасности для окружающих. Большинство из них — люди преклонного возраста — попадали сюда по причине старческого слабоумия. В этих же палатах коротали свои дни и пациенты, страдающие шизофренией или депрессией, алкоголики или несчастные, перенесшие паралич. Кроме того, среди обитателей «общих палат» имелись и несколько пассивных кататоников. Замкнувшись в себе, они день за днем проводили в полной неподвижности с застывшими и странными выражениями лиц. Случалось, они вступали в разговор, являя при этом пример чрезвычайной исполнительности и скрупулезно следуя всем распоряжениям. В этих палатах не принималось никаких особых мер предосторожности. Пациентам разрешалось на денек-другой отлучаться из больницы. Пропуск им мог выписать кто угодно: от врача вплоть до подсобного рабочего.