— Эй, придурок, куда так несёшься?
— Ты чё, паря, не наишачился ещё?
— Гвин-старина, пищеблок в другой стороне…
Зубоскальство грузчиков и забойщиков вернуло его в реальность. И он даже на мгновенье остановился.
— Что, братан, поди дом вспомнил, ага? — с сочувствием спросил здоровенный детина-штрафник с кайлом и закованный в ручные кандалы.
— Угу…
— Эх… У меня тоже так бывает… Вспомнишь дом, речку, маму-старушку… И как будто уносишься отсюда… Эх, каторга проклятая…
Глядя на кандалы, у Кабра Гвина невольно заныли натерые запястья и лодыжки. Один раз его заковывали в кандалы на 5 дней за провинность. Но это была полная фигня, по сравнению с тем, что было совсем недавно, когда их всех заковали не только в ручные, но и в ножные кандалы и погнали этапом в Когиду. Там, на месте, ноги им расковали, а вот руки — нет. Там они пахали, как проклятые, на строительстве амбаров, складов, конюшен и прочих хлевов. Затем их погнали на поля, где под палящими лучами солнца и свист плетей они собирали урожай. Затем снова заковали ноги, и снова этап… И вот теперь, за пререкания со стражей, заковали Большого Марка (как звали этого самого детину в кандалах).
— Веселей шевелись, ребята! А то налетят вертухаи с плётками! — крикнул один из грузчиков.
Большой Марк ударил кайлом и затянул песню, которую подхватили остальные катаржане:
Бур калёный «тук» да «тук»,
да цепей кандальных звук.
Веселей, ребята, бей,
сил, ребята, не жалей.
Веселей, ребята, бей,
сил, ребята, не жалей…
Остервенело поющие грузчики, умываясь кто потом, а кто слезами, закидали тачку Гвина породой и он двинулся наружу. Сердце бешено стучало. В голове огнём полыхало только одно — «правда или нет, правда или нет?». Он так и не понял, показалось ему или нет, но он вроде как услышал карканье. Очень сильно хотелось оглянуться и посмотреть на верх, но он сдержался.
Вывалив породу, он всё-таки поднял голову и стал жадно цепляться взглядом за хребет горы над которой кружился ворон. Тот самый или нет — неизвестно. Но кружил.
Стоящий на скале и укрытый под навесом деревянного грибка стражник взревел:
— Э! Чё, сука, встал? Я те… Ааа… хххх-ааа-хххх, — стражник захрипел и стал пытаться хватать себя за спину.
Страшно перекошенное лицо и дико выпученные глаза вертухая говорили о том, что с ним что-то случилось. Все кто был рядом, а это пара стражников и десяток катаржан, в недоумении уставились на происходящее. Внезапно стражник рухнул вниз. Из его спины торчало оперение арбалетного болта.
Кабр Гвин в ужасе глянул на хребет. Глянул и обомлел. Огромная чёрная тень, раскинув страшные нетопыриные крылья, заходила от солнца. Казалось, что жуткая тварь нацелилась прямо на него. Несмотря на то, что Гвин реально жутко испугался, свою роль он всё-таки не забыл:
— Рудокопы!!! Это рудокопы!!! Напали рудокопы!!! Это дракон!!! Спасайся, кто может!!! Рудокопы привели дракона!!! Рудокопы!!! — Кабр орал так, что аж сам обосрался от ужаса.
Над гребнем хребта появилась фигура в каком-то балахоне, которая, размахивая коротким мечом, заорала:
— Второй взвод обходи слева!
Над входом в штольню, из-за скалы появился ещё один человек в таком же балахоне и с заряженным арбалетом в руках. Человек тоже начал кричать:
— Свободу каторжанам! Бей стражу! Ребята, бей стражу! Смерть стражникам! Свободу каторжанам!
— Бей стражу! Свободу каторжанам! — сам не зная почему, но Гвин сразу же подхватил эти слова, увидев выбегающих из штольни каторжников, — да здравствуют рудокопы!
— Бей их, ребята! — взревел Большой Марк.
— Свободу каторжанам! Смерть стражникам! — донеслось сверху.