И снова она прошла незримо за окном, проведя рукой по свисающим веткам ликвидамбара — красивого смолистого дерева вечернего цвета. А Билл не прошел, он не ходил по саду. Он стоял, вросши в стену, полупрозрачный, и блестел глазами.
Как полагается, пришли соседи, принесли маленький пирожок в подарок. Мы уже знали, что так делают, когда у тебя новоселье, но не знали, должны ли мы что-то сделать в ответ. Соседи владели фермой.
— Вы мясо любите? — спросили они.
— Да, конечно, — легкомысленно сказали мы.
— Тогда приходите к нам и выбирайте ягнят. Мы их для вас будем убивать, и вы сэкономите деньги, — предложили соседи.
Нас — людей городских — это несколько парализовало. Мы и не помышляли о вегетарианстве, но представить себе, что можно прийти на ферму, выбрать вон того, прелестного, кудрявого, невинного и — и?.. Убейте его, я хочу?..
Думаю, они списали наш внезапный ступор на общий идиотизм, свойственный вообще иностранцам.
— Тогда приходите за черникой, мы вам дадим ее даром, вам только собрать. У нас такой большой урожай, девать некуда.
На чернику я была согласна. Взяла корзинку и пошла — в обход, по полям, далеко. Между нашими домами расстояние было не более ста пятидесяти метров — но метров лесных, чащобных. Чаща, разделявшая меня с соседями, была совершенно непроходима. Волк и Красная Шапочка, выйдя с двух сторон навстречу друг другу, шансов встретиться не имели.
Я поискала глазами чернику, но не увидела ничего. Хозяйка отвела меня к какому-то вольеру — в Московском зоопарке в такой клетке обязательно сидит кто-то нахохлившийся, со сложным латинским именем.
— Приходится держать ягоды под сеткой — птицы склевывают, — пожаловалась она.
Я ступила в вольер. Высоко над головой с верхних веток кустов свисали, действительно, ягоды, но не черники, а, на наш глаз, голубики. Чтобы собирать ее, нужно было встать на цыпочки и высоко поднимать руки. Солнце слепило глаза. Птицы, в отчаянии, ходили по сетчатой крыше и ничего не могли поделать. Меня хватило ненадолго. Набрав маленькую коробочку, я бросила это дело и пошла себе. Хозяйка окончательно поняла, что я дебилка, и тщательно скрыла это особым выражением лица. Слава богу. Я свободна! Под навесом за столом сидел маленький чернокожий мальчик с испуганным и несчастным личиком. Хозяин что-то назидательно говорил ребенку.
— Мы усыновили его, — хозяйка ткнула в его сторону пальцем. — Поздоровайся!
Мальчик торопливо привстал и кивнул.
— Без нас он жил плохо, но у нас ему хорошо, — сказал хозяин. И повернулся к ребенку, доканчивая нравоучение: — Как поработал, так и поел!
Полями, в обход я пошла домой. Ничего не случилось, но, как это всегда бывает с интровертами, я чувствовала, что в моей душе натоптано. И птицы эти тоже… Дорога свернула в лес, где сквозь деревья просвечивали пустые, проросшие, как зерна, дома.
— Нора, — сказала я пустому дому в пустом лесу. — Нора, он жил плохо, но у них ему хорошо!
Но она смотрела куда-то далеко, да и вообще она была уже почти не здесь.
Я работала в маленьком колледже далеко от дома, на севере. Два дня в неделю — в понедельник и в среду — я должна была учить студентов писать рассказы — мы сразу говорили студентам, что научить этому нельзя, но они только криво усмехались: считали, что взрослые врут. Сами-то вон, умеют.
Мало кто из них особо старался, но меня не это раздражало. Хуже было то, что они совсем не умели читать и не хотели понимать, как это делается. И что вообще написано в тексте.
Задаю прочесть пятистраничный рассказ. Хемингуэя там. Или Сэлинджера.
— Так, Стивен, расскажи, пожалуйста, о чем это был рассказ?
— Я не знаю. Он мне не понравился.
— Замечательно, твое мнение страшно ценно для нас всех. Расскажи же нам, что именно тебе не понравилось.
— Мне не понравилось, что герой изменяет жене. Это плохо и аморально. Я не люблю читать такое.
— Скажи мне, Стивен, а люди вообще изменяют друг другу?
— Да.
— Почему бы не написать об этом рассказ?
— Изменять — это плохо и ничему нас не учит.
— Ты считаешь, что литература должна учить?.. Богатая, но спорная мысль! Обоснуй свою точку зрения.