— Джессика, — сказал мужчина, отвлекая нас. — О чем ты говоришь? Что ты сделала? — Он помолчал. — И не лги. Даже не думай врать.
И вмиг она снова выглядит напуганной. Или, может, не столько напуганной, сколько... пойманной с поличным. Униженная и напуганная этим, вот как она выглядела.
И, должно быть, я не единственная, кто это заметил, потому что даже Зак сказал:
— Теперь я вспомнил. — И в мгновение ока он поднял голову, а выражение его лица стало таким серьезным, что мне стало страшно. Он спросил: — О чем ты говоришь?
Мужчина произнес ее имя медленно и с ноткой предупреждения.
Она снова сглотнула, и чувство глубокого страха наполнило мой желудок. Интуиция. Предчувствие.
Слезы наполнили ее глаза. Слезы, которым я не поверила, потому что они появились так быстро, и она легко взмахнула ресницами.
— Прости меня, ладно? — Прошептала она таким тоненьким голоском, что мне тоже и ее захотелось пнуть. Только не по заднице.
И поскольку я сомневалась, что эти парни не начнут волноваться из-за того, что в ее милых голубых глазках появились слезы, я вмешалась.
— За что ты извиняешься? За то, что сказала мне?
Не-а. Не за это.
— За то, что я сделала, — все так же шёпотом ответила она, от которого мне хотелось топнуть ногой. — За номера телефонов...
Номера телефонов?
Кажется, Зак произнес тот же вопрос вслух.
Джессика робко кивнула и снова уставилась в пол.
Какие номера телефонов?
В этот раз вопрос задал мужчина с озадаченный выражением лица:
— Какие номера телефонов? Что ты сделала? Скажи правду.
Тот факт, что он продолжал спрашивать, что она сделала, никак не укладывался у меня в голове. Что за добрая душа? Интересно, мог ли он предположить, что она сделала. Но я бы не стала думать об этом часами. Позже. Когда все всплывет на поверхность.
Она заплакала, — одна слезинка, вторая, — и шмыгнула носом.
— Номера телефонов.
О чем, черт возьми, она говорит?
— Я… Прости. Я п-п-приревновала, Энцо. Понимаешь? Я ревновала, и я... я была молода, и мне жаль, ладно? Прости, что я это сделала. — Она замолчала, всхлипывая, всхлипывая и всхлипывая.
Фальшь, фальшь, фальшь. Неужели люди действительно купились на это? Я взглянула на своего старого друга, чтобы проверить его реакцию, и застыла от выражения его лица.
— Что ты сделала? — спросил Зак самым спокойным голосом, который я когда-либо от него слышала. Его плечи опустились, а блеск в глазах, который был таким же ярким, как солнце, исчез. Даже морщинки на его лице разгладились. Две розовые полоски выступили на его щеках, и я поняла, что это вовсе не румянец. Это признак гнева.
Зак очень зол.
Она перевела на него взгляд, заливаясь слезами, и пробормотала:
— Поменяла ваши номера...
Что?
Зак посмотрел на меня.
— Дорогая, ты понимаешь, о чем она говорит?
Я понятия не имела; так ему и сказала.
Женщина зарыдала, и я увидела, как несколько человек посмотрели на нас. Её рыдания звучали настолько фальшиво, что я не в них не поверила. Моя племянница к году научилась притворяться гораздо лучше. Я также сотни раз видела, как притворно плачет Конни, и она заслуживает премию «Оскар» за свою актерскую игру.
Могу сказать, что Джессика в этом деле опытна, но у нее не было такого таланта, как у моих сестры и племянницы. К тому же, она мне не нравилась, поэтому я не получала удовольствия от её игры.
У меня внутри все сжалось.
— Какие номера ты поменяла? — спросил парень Энцо, осторожно и медленно.
Она снова шмыгнула носом, и я едва расслышал ее ответ.
— Их...
Да о чем, черт возьми, она бормочет?
Видимо, один из мужчин задал вопрос, потому что она ответила.
— Простите меня, ладно? Мне жаль. Я просто забыла. Я думала, что они в конце концов заметят, и это будет не важно. Я не знала, ясно? Я не хотела...
— Джессика.
Мужчина по имени Энцо отступил на шаг, прежде чем спросить:
— Что именно ты сделала? Не. Лги.
Она закрыла лицо руками, ее плечи опустились, и я почти уверена, что мы все едва могли слышать ее.
Но расслышали хорошо. По крайней мере, большую часть.
— Я заменила номера в ваших телефонах. — Она заплакала. Фальшивка, чертова фальшивка. — Я… Я... вы оставили свои телефоны, и я их взяла, ясно? Я взяла их и заменила номера на бабушкин, и мне очень жаль. Простите.
Я втянула воздух, и это услышала только я, потому что Зак издал тот же звук. А мужчина по имени Энцо замер.
Она...
Она...
— Ты... — начал говорить Зак таким строгим и командным голосом, что я решила, что он набрался этому у Тревора. Его голос звучал грубо. Высокомерно. Беспощадно. — Хочешь сказать, что взяла мой телефон и изменила в нем номер Бьянки?
Нет.
Он продолжал наступать, весь такой холодный и устрашающий, и совершенно не похожий на человека, которого я знала и любила.
— Ты это пытаешься сказать?
— Ты жаловалась мне на то, что у твоей бабушки был сотовый, которым она отказывалась пользоваться... — Энцо в изумлении замолчал.
Джессика заплакала еще сильнее.
И от этого мне стало охренеть как холодно.
Мне стало плохо.
Я разозлилась.
Потому что уверена: я поняла, что она натворила.
Она ревновала.
Она взяла наши телефоны, когда они валялись рядом с ней во время одной из наших редких встреч.
Она заменила номера в разделе «Контакты» на телефон своей бабушки?
Об этом она говорит? На номер телефона, который, возможно, никогда не брали в руки? Мои родители подарили Mamá Лупе телефон с предоплатой, который всегда лежал у нее в бардачке. Потому что она пользовалась только домашним.
А потом Зак порвал с Джессикой вскоре после этого, и она так ничего и не исправила? Так ничего и не сказала?
— Зачем ты это сделала? — Спросила я ее, прежде чем смогла себя остановить, руки покалывало и они почти онемели.
Она сменила наши номера.
Она заменила их.
Засранка Джессика икнула.
— Прости!
Не думаю, что когда-либо в своей гребаной жизни мне так сильно хотелось кому-нибудь врезать. И я надеялась, что никогда не захочется. У меня замёрзли руки, а желудок скрутило от спазмов.
Я слышала, как Зак что-то говорит ей. Я слышала, как говорит и другой мужчина. Казалось, все трое говорили одновременно, но мое сердце билось так быстро, что у меня звенело в ушах, и в тот момент я хотела только одного.
Хотела надрать ей задницу, но так как я не могла этого сделать — не стала бы этого делать, ведь она не стоила того, чтобы я из-за неё угодила в тюрьму, — оставался только один выход, учитывая, как сильно я хотела ее прикончить.
Убраться к чертовой матери оттуда и находиться подальше от этого гребаного монстра.
Я даже не сразу сообразила, как достала телефон и заказала машину.
Я помню, что Тревор что-то сказал мне, когда я проходила мимо него, направляясь к выходу, уставившись на мигающую точку в своём телефоне, которая сообщала, что водитель уже близко. Вроде бы, даже Си Джей что-то сказал, когда я проходила мимо, и, может, я что-то сказала ему в ответ, но не уверена.
Все, что я знала, это то, что я охренеть как хотела… Даже не знаю, что я хотела сделать первым. Кричать. Плакать. Надрать кому-нибудь задницу.
Больше всего я хотела надрать свою собственную задницу.
По крайней мере, я с уверенностью могу сказать, что хотела убраться отсюда к чертовой матери.
Я хотела вернуться домой.
Именно это я и сделала, сев в машину, которая уже была припаркована на стоянке, когда я пробралась сквозь толпу к выходу. Возможно, на этом такси кто-то приехал сюда. Не то чтобы это имело значение.
Прошло всего пять минут, а может, и меньше — как раз столько, чтобы мы с водителем успели друг другу представиться, — и мой телефон завибрировал. На экране высветилось ХЛЮПИК ЗАК. На одну миллисекунду я задумалась о том, чтобы не отвечать на звонок.
Но я была в прострации, и момент был неподходящий. Он ничего не сделал.
Возможно, он не врал.
Возможно, он действительно пытался позвонить мне. Или написать сообщение.
Возможно, до него так и не дошли мои сообщения и звонки.
Я не могла вспомнить ни одного человека, которого ненавидела бы так сильно, как Джессику в этот момент. Ни бывшего, который изменил мне. Ни девушку, с которой он мне изменял, и которая знала, что у него есть девушка. Никого. Даже Ганнера. Даже тех подлых людей, которые оставляли комментарии к моим публикациям.
Кто творил подобное дерьмо? Кто будет залезать в чей-то телефон и делать такое? Тем более из ревности? Мне было семнадцать, и я, по сути, была членом семьи. Не то чтобы он был влюблен в меня или относился ко мне как-то иначе, чем к любимой, надоедливой младшей сестренке. Я была в том возрасте, когда у меня едва формировалось чувство собственного достоинства, а она украла почти все это своими ужасными высказываниями. Она заставила меня переосмыслить одни из самых важных отношений в моей жизни после того, как я потеряла Mamá Лупе, когда я буквально находилась на самом дне.