Конечно, по зрелому размышлению, походы и творческая работа готовили дух Михаила к пребыванию не только ЗДЕСЬ, но и ТАМ, но ему сколько всего еще не хватало в нужной степени – и терпимости, и бескорыстия, и отрешения от суетных мыслей и дел, и, главное, доброты!
Вот чем он действительно не грешил и не страдал – так это завистью. Должно быть, прежде всего потому, что сознавал – тебе самому Бог дал так много, что завидовать глупо, успевай только применить для благих свершений полученное от Всевышнего. Михаил вполне допускал, что такое чувство закономерно присутствует в каждом. Значит, тем более не имело смысла завидовать, особенно тем, кто преуспел в корыстолюбии, в карьере, во власти и в обогащении. С чувством, которое можно назвать завистью восхищения, можно было относиться только к тем творцам, кого по праву ставишь выше себя, в такой зависти нет греха, есть только стимул к тому, чтобы самому, своими трудами, подняться на уровень этих творцов, а, если Бог даст, то продвинуться дальше их и выше.
Вот с добротой дело обстояло хуже. Без усилий над собой он готов был отдавать свое лишь самым дорогим и близким существам и никогда не расточал своих ресурсов, правда, достаточно скудных, на тех, кто в них нуждался, но не затрагивал в нем глубинных чувств. Совершенно не думая о выгоде, он в своей жизни сделал что-то существенное и хорошее разве что для нескольких незнакомых собак. Попав в бедственное положение среди людей, они выглядели еще более беззащитными и взывающими к состраданию, чем люди – так уж он не раз ощущал. Многолетнее знакомство со своими собаками давно убедило Михаила, что эти существа почти ни в чем не уступают людям и одновременно во многом их превосходят. Тем более драматичной выглядела зависимость собак от человека, лишившего их возможности самостоятельно существовать в условиях цивилизации. Человек прочно забыл, что древний договор между ним и собакой был договором неодинаковых по своей природе, но равноправных существ. Человеку было крайне трудно охотиться без собаки, тогда еще почти волка – несравненного добытчика среди зверей. Собаке же, которая в те времена могла прокормиться самостоятельно, без человека, ужасно хотелось иметь возможность лежать у огня, завороженно глядя на него, а еще греться во время стужи, а огонь умел добывать и поддерживать только человек. С тех пор прошли века и тысячелетия. Люди до неузнаваемости изменили ландшафты и биотопы, подходящие для обитания волков, самих диких волков истребили почти до конца, а собак низвели до рабского положения слуг или игрушек, отобрав у них право полноценно жить и в человеческом обществе, и в природной среде. Спасенные ими с Мариной собаки представлялись им существами, перед которыми человечество находилось в неоплатном долгу и перед которыми за свою людскую породу было неизменно стыдно. О собаках, родившихся, выросших или воспитанных в их семье, они думали и скучали как по своим детям. И сейчас Михаилу тоже страшно не хватало их, а вспоминались они почти так же часто, как Марина.
Да, но с естественно-добровольным творением добра для посторонних людей дело у него обстояло много хуже. И прогресс был невелик.
Михаил уснул, убаюканный дождем. Он уже перестал воспринимать его отдельно от звукового фона таежного мира, который его окружал, но все же помнил о том, насколько у него теплей и суше, чем снаружи, за тонкими оболочками пуховика и палатки. Такая ценность не забывалась даже во сне.
Зато проснувшись, Михаил не мог вспомнить, снилось ли ему что-нибудь, но первая мысль при бодрствовании была о Марине. О том, как просыпаясь в одной постели раньше ее, с трудом удерживал себя от того, чтобы ее разбудить и побудить к занятиям любовью, да удерживал себя, потому что прерывать ее сон даже ради этого было все-таки совестно. Но разбудить хотелось ужасно.
Дождь, как и ночью, стучал по кровле палатки, но внутри ее было уже светло. Михаил нехотя, лишь по крайней необходимости, вылез из «слоновьей ноги», натянул плащ поверх пуховика и расстегнул «молнии» входа. Открывшаяся картина мира лишилась привычной цветности и яркости. Она больше не притягивала к себе. Прикинув в голове, чему отдать предпочтение – разведению костра и приготовлению завтрака или приятному безделью в сухой постели в раздумьях и воспоминаниях, а то и во сне, он выбрал второе – готовить «во что бы то ни стало» для себя одного явно не имело смысла – голод пока не подпирал. Михаил посмотрел на Реку. Вода в шивере, которую он прошел вчера последней, кипела и крутилась уже не по законам гидравлики, а по своему произволу, выбрасывая из своих серых недр белую пену не только поверх стоячих волн ниже сливов, но и поверх спиралей, бочек и выпоров. Соваться туда действительно не хотелось. Он повернулся ко входу и залез вовнутрь палатки. Сегодняшний день он имел право провести как сибарит и лентяй. Захочет – выспится всласть. Прорежется голод – делать нечего, разожжет огонь. А если будет желание читать или писать – займется делом, было бы ниспослано вдохновение Свыше. Дневку себе он заработал даже без скидки на возраст. Вообще-то он уже чувствовал, что что-то созрело внутри существа и ждет излияния, но он еще не знал, что, и потянулся за ручкой и бумагой. Лицом к лицу с белой неисписанной поверхностью он ощущал себя участником не только сосредоточенного труда над ней, но и участником неземного действа, угадывателем истин и устраивателем на их основе новых трасс и траекторий ради проникновения в ранее неведомое или невысказанное усиленной работой собственного мозга.