Умозрительно ему представлялось, что такое возможно только на лоне природы – в окружении высоких таежных гор, в доме над обширным озером, питаемым водами порожистых рек и дающим начало большой реке. Ему хотелось писать и ходить пешком, грести на байдарке, ходить под парусами на яхте и даже летать, да, летать – сначала на дельтаплане и параплане, а потом и на своем самолете. Он постарался в деталях представить, какой аппарат позволит ему осуществлять полеты в тех невероятно прекрасных и отдаленных местах. Это должен был быть самолет трифибия, пригодный для посадки и взлета с грунта, воды и снега. По грузоподъемности и пассажировместимости – до полутора тонн полезного груза, от двух, максимум до восьми человек. По конструкции – летающая лодка с обводами носовой погруженной в воду части, напоминающими обводы ледового карбаса беломорских промысловиков, с крылом типа «чайка» с двумя экономичными турбовинтовыми двигателями в высших точках изломов крыльев, с убирающимися в фюзеляже ногами шасси и поплавками на пилонах в законцовках крыльев, в которых размещались бы дополнительные топливные баки. Михаил прекрасно понимал, что самолет столь желанного ему типа уже давно мог быть где-то построен какой-то фирмой, рассчитывающей угодить богачам, стремящимся в экзотические места или удовлетворить потребности разных патрульных служб, но еще нигде не встречал ни картинки, ни подробного описания подобной машины, способной удовлетворить всем его запросам, вернее – мечтам. Можно было только удивляться тому, как поздно ему захотелось летать пилотом, а не пассажиром. Вероятно, родись он в другой стране, да в другой социальной среде, душа позвала бы его в полет много раньше, а доступ к самолету он смог бы получить в возрасте, более подходящем для обучения полетам.
Но его родители не были богачами и принципиально не могли ими быть в стране, строившей социализм по Марксу, Энгельсу, Ленину, Сталину. Когда Михаил рос, они едва ли могли бы купить ему даже велосипед, а если бы и могли, то все равно бы не купили, боясь, что в городе его собьет автомобиль. Их опасения были, конечно, оправданы, но согласиться с их доводами он сумел только после того, как сам стал отцом. Детская экспансивность обязательно устремляет катить по дороге, где велосипедист выглядит почти нематериальной фигурой среди грузовых мастодонтов и легковых, но все равно не легких механических антилоп.
Да, родители, безусловно, были правы, и он никогда не хотел иметь других, способных дарить ему вещи, о которых он мог только мечтать. Отец и мать дали ему нечто другое, не приобретаемое за деньги и потому почти неизвестное в среде богатых и властвующих. Прежде всего родители не учили Михаила ничему, во что сами не верили как во что-то хорошее. Они очень ненавязчиво доводили до его понимания, что прекрасно и действительно ценно и в мире природы, и в мире искусства. У матери и отца были разные пристрастия, но они оба обладали хорошим и взыскательным вкусом. Материнским суждениям об искусствах была свойственна большая категоричность (как, впрочем, и во всем другом), зато отцовские отличались значительной терпимостью к чужим предпочтениям, и именно благодаря отцу Михаил нашел-таки силы преодолеть в себе самом нетерпимость, грозившую воцариться в его душе абсолютно, хотя у него не было собственного стремления изжить ее в себе. С годами он просто стал больше понимать мотивы людей, с которыми был не согласен и не совместим. Но это вовсе не значило, что он готов был мириться с ними, когда речь шла о серьезном противостоянии им. С терпимостью у него, в общем, было примерно так же, как и с добротой. Ни то, ни другое не было ему естественно присуще. Эти качества пришлось в себе воспитывать, порой силой внедряя их в себя с помощью разумных доводов или взывая к своему долгу быть среди людей приличным человеком. Михаил отдавал себе отчет в том, что если сколько-то и преуспел в этом деле, то далеко не так, как требовали идеальные представления о терпимости и доброте. Ни жизнь к этому не располагала, ни врожденный характер. А вот отцовский пример помогал. Даже материнское влияние долго казалось ему не столь сильным, хотя со временем Михаил осознал, что оно было ничуть не меньшим. Просто мать взыскательней и требовательней относилась к сыну, в то время как отец воспитывал его скорее своей уравновешенностью и примером, нежели предъявлением категорических императивов. Как ни странно, но в итоге оба родителя одинаково преуспели в своих воздействиях на него. Вкус отца сочетался в нем со вкусом матери, хотя Михаил взял от каждого из них не все, а только внутренне родственное своей собственной натуре. Мать, с малолетства прививавшая Мише правила бытовой частности и приличий, можно сказать, преуспела в большей части своих начинаний. Отец послужил образцом априорно неагрессивного отношения к окружающим, и Михаил неизменно придерживался принципа самому не открывать огонь, пока его самого не обстреляют, в течение всей сознательной жизни. В общем, родители отдали ему действительно все лучшее, что сами имели и умели, а если в его характере проявлялась какая-то дрянь, то это было в нем уже точно свое собственное – и больше ничье.