В обществе и государстве несмотря на все попытки правителей укрепить свое положение с помощью единственной устраивающей их идеологии обязательно происходит стагнация и упадок, а диссиденты появляются, невзирая ни на какие репрессии. Возможно, вовсе не непосредственная деятельность диссидентов приводит к крушению системы с унифицированной идеологией, но она сигнализирует обществу, что обрушение обязательно произойдет, как бывает со зданиями, не выдерживающими тяжести собственных конструкций. Проектировщики таких сооружений слишком много на себя берут, слишком мало зная.
Даже мода – безусловно тяготеющая к внедрению унификации в разные сферы общественной жизни – от одежды до стиля в искусстве и политике – принципиально не может оставаться долговечной, ибо тут же на потребу самых завзятых модников и с их помощью внедряются новые стереотипы, разрушающие уже внедрившиеся и как будто уже повсеместно господствующие. Принцип Недопустимости гомогенизации торжествует и здесь – как всегда.
Сам Михаил был достаточно консервативен в своих вкусовых пристрастиях, не гоняясь за модой, но и не очень отставая от нее. В одежде предпочитал лаконичный стиль, в создание которого главный вклад внесли англичане. В мужской моде им безусловно принадлежала пальма первенства, точно так же, как в области соблазнительных аксессуаров и ансамблей нижней дамской одежды она безусловно принадлежала французам, изобретателям всех этих пеньюаров, матине, маленьких комбине, доходящих в точности до причинного места, черного ажурного белья и черных чулок для белокожих красавиц, с помощью которых так утрируется их (то есть красавиц) сексуальная соблазнительность. Признавая, что это имеенно так, Михаил все же не мог сказать, что такие пикантные вещички действовали на него более соблазняюще, чем натура, которую они должны были в наиболее выгодном свете подавать.
Одним из самых памятных событий, свидетельствующих о преимущественном воздействии на его мужское воображение именно натуры, а не изысканной конфекции, было одно из свиданий с Олей. В перерыве между занятиями в постели они, не одеваясь, устроили себе легкий пир с вином и сладостями на закуску. В очередной раз наполнив бокалы, Михаил вновь засмотрелся на Олино тело и на то, как оно заставляет играть на себе бижутерию, которую она для забавы надела – серьги и ожерелья с крупными сверкающими кристаллами прозрачных, преломляющих свет камней. В его голове метеором мелькнула мысль, что надо сделать, чтобы Оля тоже видела себя такой и наполнилась таким же, как у него, желанием, прежде чем отнести ее на руках в постель. Михаил встал и передвинул кресло так, чтобы оно оказалось прямо против большого настенного зеркала, прилег в него и усадил на себя подошедшую на его зов Олю лицом к отражающей поверхности. Теперь они видели себя сразу в ансамбле. Олю всю, в восхитительном и магическом великолепии ее форм, и отчасти его, Михаила, выглядывающего из-за Олиного плеча и видимого до полу между ее широко разведенных бедер. Он был в ней и ласкал ее дивную грудь, и увидел, как Оля захвачена зрелищем их соединения перед зеркалом, и как играет свет в камнях, которые подрагивали в ее ушах и на груди, бурно вздымающейся от страсти, и каким пораженным чуть затуманенным взглядом она следит за ним, проникающим в ее яркие от прилива крови губы под треугольником черных волос и вновь появляющимся на свет Божий. Михаил думал тогда, что ему никогда не увидеть ничего другого, могущего сравнится с тем, на что он неотрывно смотрел. Позже он вспомнил Рембранда Хармнса ван Рейна, его автопортрет с Саскией на коленях, и вдруг проникся уверенностью, что этот живописный и эмоциональный шедевр был лишь ослабленной проекцией того главного замысла, который возник в голове мастера, но который он не решился воплотить в полную силу, уступив диктату сидящей в голове и предостерегающей желчной морали и понимания, что никому не сможет показать воплощение задуманного на полотне кроме как себе и Саскии. С Саскией на коленях и у нее между ног, когда, держа по бокалу в руках, они больше чем вином, упиваются любовью и счастьем.