Очутившись по горло в воде, Михаил лихорадочно соображал, что теперь делать, хотя давным-давно знал, что. Однако в этот момент, как это уже слишком часто случалось в данном походе, кто-то или что-то заблокировали нормальную работу его ума, хотя он отнюдь не паниковал – просто спасительные мысли находились под гнетом, из-под которого их было неимоверно трудно извлекать. Часто он доставал оттуда только обрывки нужных мыслей. Они побуждали к действиям, но действия даже в верном направлении все равно содержали в себе какой-то дефект, приводящий к незавершенности, а в итоге – к запланированному кем-то краху.
Внешне события напоминали бессмысленное барахтанье в воде. Началось с того, что обе собаки дружно попытались завладеть единственными видимыми островками тверди и с этой целью одновременно забрались Марине и Михаилу на головы, отчего они сразу же ушли под воду. Сбросив с себя собак, люди вновь получили доступ к воздуху. Бетси оглушительно на непереносимых для мозга тонах и частотах лаяла без перерыва. Невероятным усилием воли Михаил заставил себя не обращать на нее внимание, хотя больше всего хотелось заглушить этот доводящий до крайности звук резким ударом. Михаил решил попробовать добраться с Мариной до ближнего берега на перевернутой байдарке. Он сумел взгромоздиться на широкое гладкое днище, но тут же понял, что вдвоем на скользкой поверхности им не усидеть, и вновь сполз в воду, чтобы быть при жене. Затем он решил поставить судно на ровный киль – и сразу преуспел в этом. К его удивлению внутри байдарки осталось совсем немного воды. Но прежде, чем Михаил начал взбираться на борт, ветер снова опрокинул байдарку. Только тут Михаил смог вспомнить то, что твердо знал всегда – прежде чем ставить перевернувшееся судно на ровный киль, необходимо избавить его от мачты или, по крайней мере, от парусов. Память оказалась заблокированной точно так же, как тогда, когда он, да и проводница тоже, начисто забыли в вагоне о стоп – кране, что избавило бы его от прыжка и, как он понял позже, от перелома ребра.
На этот раз Михаил, наконец, сунул руки под корпус байдарки, нащупал мачту, вытащил удерживающий ее в пяртнерсе штифт и опустил мачту вниз, успев подумать, что, возможно, она еще удержится на шкотах и не будет потеряна совсем. Затем он снова повернул байдарку на ровный киль, но на сей раз ее кокпит оказался залитым водой до краев, и стало ясно, что теперь судно уже не сможет принять их внутрь, потому что отчерпаться при таком волнении нечего было и думать. Главный шанс на спасение таким образом оказался бездарнейше упущен. Оставалось попытаться достичь берега вплавь – благо спасжилеты держали, и собаки тоже могли плыть. Михаил срезал привязные лини у двух больших непромокаемых мешков с палаткой, спальниками и сменными вещами. Их плавучести было достаточно, чтобы удерживать людей над водой. Нож, который он достал из ножен, еще оставался в ладони и напоминал, что с ним тоже надо что-то делать. Мелькнула мысль, что если выпустить его и дать утонуть, возможно, это будет принято как жертва, которая позволит им спастись. Но следом пришла другая мысль – а если ему не дано будет ступить на берег, что тогда? Он окажется кем-то вроде офицера, выпустившего шпагу в бою вместо того, чтобы удерживать ее до своего последнего дыхания – и он воткнул нож обратно в ножны.