Они с Мариной попытались плыть к берегу, толкая перед собой мешки, но скоро убедились в безрезультатности своих усилий. То ли настолько мешало течение – то ли штаны – сапоги от охотничьих костюмов, но продвижения к берегу не было. Руководства по спасению бедствующих в холодной воде рекомендовали оставлять тонущее судно, тепло одевшись, а в воде не дергаться, чтобы не растрачивать понапрасну тепло организма. Правда, рекомендация была рассчитана на открытое море, где ни до какого берега все равно не догребешь, но вот и здесь, на виду достаточно близкого берега, у них тоже не получилось догрести, а ждать спасения было неоткуда – насколько хватал глаз, широченная Волга и вверх и вниз по течению была совершенно пуста. Низко висевшее, красноватое, смутно видимое сквозь обрывки несущихся облаков солнце, освещало пейзаж, в котором для них не оставалось никакой надежды – последний природный пейзаж, доступный для наблюдения по эту сторону их бытия. Только в этот миг Михаил осознал, что видит светило в последний раз. Удивительно, но до сих пор он еще не начал страдать от холода, хотя несомненно его ощутил. Да и как его можно было не ощущать, если Волга на этом плесе всего два дня назад вскрылась ото льда, и долго выдерживать близкую к нулю температуру не стоило и думать.
И тут на Михаила навалился такой жгучий стыд от сознания позора за свои вредоносные поступки и нелепые попытки сделать что-либо во спасение самых дорогих для него существ, какой он даже и представить себе не мог – казалось он прямо-таки прожигал изнутри его тело. Он смотрел Марине в глаза, как и она смотрела на него, понимая, однако, что он-то не имеет ни малейшего права смотреть на нее, как она, потому что он, только он своей глупостью был единственным губителем всей семьи. И еще его мучило, что он не сможет с чистой совестью сказать те последние слова любви и прощания, которые очень скоро обязательно надо будет произнести, если стыд не лишит его начисто способности – не только права – сказать благороднейшей и так опрометчиво полюбившей его женщине, которую он сам любил больше, чем кого-либо еще, перед расставанием навсегда – по крайней мере, в этом мире и в этих обличьях. Непереносимость стыда достигала все большего накала. – Господи! – взмолился он всей душой. – Молю тебя – спаси мою любимую Марину и собак, ни о чем больше не смею молить, разве что о том, чтобы я погиб, хотя бы внешне не теряя достоинства, но это не так важно – главное – спаси гибнущих из-за меня!
Михаил заметил, что Ньюта, до сих пор плававшая вокруг него и Марины кругами, решительно направилась к берегу. Это означало, что умница колли уже услышала последний звонок и сделала выбор. Он показался немного обидным – но только немного. Михаил сразу одернул себя. Собака не обязана была погибать из-за преувеличенных представлений о долге верности благородных животных своим хозяевам, особенно если один из них, виновник катастрофы – совсем этого не стоит. А потому Михаил не стал окликать Ньюту и просто мысленно пожелал ей спастись. Теперь они с Мариной остались только в обществе Ньютиной дочери Бетси. И снова все, что было у него внутри – от стыда и сознания позора до больной совести и только обострившегося в этот миг чувства любви, заставило его снова взмолиться Вседержителю Судеб: «Боже! Спаси Марину и девочек!» – И в следующий миг, еще не веря глазам, но уже зная, что спасение тех, о ком он молил, произойдет, он увидел большую громоздкую лодку с двумя мужчинами, невесть откуда взявшуюся на совершенно пустой реке. До нее было метров двадцать. Несколькими секундами позже они оказались уже метрах в пяти. Его захватило ощущение счастья. – «Возьмите женщину!» – крикнул Михаил, показывая спасителям рукой на Марину, боясь, что те сперва подойдут к нему, в то время как всем места может не хватить, и не услышал уже, как Марина воскликнула: «Возьмите собаку!».
Марина и Михаил помогли Бетси перебраться через транец лодки. Потом Михаил и один из мужчин помогли забраться в лодку Марине. Далее Михаил подал мужчине оба мешка и, наконец, перевалился торсом через транец сам. Под и над рыбинами на дне лодки плескалась вода, но он лег на них лицом вниз, совершенно не думая об этом. – «Ньюта», – подумал он, – теперь Ньюта. Где она?»»
– Здесь у нас еще одна собака, – сказала мужчинам Марина.
– Не видно, – возразили ей. – Да мы и не можем никого больше взять.
Михаил хотел поднять голову и попросить, чтобы их отвезли на ближний берег, а не в поселок на другом берегу, но не смог. С ним уже что-то происходило, чего он не мог понять. Последнее, что он смог воспринять, был долгий отчаянный вой уплывшей Ньюты – с воды или с берега – нельзя было понять. Затем он ничего не сознавал до тех пор, пока не услышал вопрос: «Вы можете стоять?» – И тогда он, Михаил, увидел, что уже стоит на берегу и его держат под руки оба спасителя, в то время как Марина стояла на своих ногах сама. Он сказал: «Да», – и его отпустили, и он попытался сделать шаг вперед, но тут же какая-то сила бросила его на землю. Его подняли, и он вновь попросил отпустить. На сей раз, прежде чем рухнуть, он успел заметить, что землю перед его глазами закрутило влево, словно он находился в кабине вошедшего в штопор самолета.