После заседания научно-технического совета института, на котором его кандидатура на конкурсную должность была провалена голосами шестнадцати членов (в том числе и Вальцова с Феодосьевым, не говоря уж о Полкиной) против шести (вместо двух, как полагал Михаил) он не отказал себе только в одном небольшом удовольствии – попугать заместителя директора института по кадрам и режиму Картошкина, который в самом начале следующего рабочего дня поспешил «обрадовать» Горского. На это Михаил спокойно ответил, что видит нарушения в процедуре проведения конкурса по своей кандидатуре и намерен не оставить это без внимания. Картошкин, отвечавший за организационную работу по подготовке провала Горского, был покороблен, но вида постарался не показать, заявив, что никаких нарушений не допускалось. Однако он был заметно встревожен, поскольку у Горского была репутация человека, который никогда не бросает слов на ветер. Результатом переговоров по этому поводу между Картошкиным и Пестеревым было предложение администрации дать Михаилу такую характеристику, которую он пожелает. Михаил согласился.
Но не успел он оформить свое увольнение «по собственному желанию» (в его случае эта официальная формула уступала по точности простонародной «по собственному желанию директора»), как Дало о Себе знать Небесное удовлетворение тем, как он выполнил свой обет не противиться принудительному удалению из института – ему сообщили, что он принят в институт патентной информации, где о нем хлопотали знакомые и куда он действительно хотел поступить. Там Михаил и проработал до завершения своей трудовой деятельности, если считать таковой только работу по найму. Слава Богу, трудиться по призванию он продолжал и по сей день, и при всей своей лени Михаил надеялся, что Всевышний даст ему способность и возможность работать в этом смысле до конца.
Институт патентной информации оказался первым и последним местом службы, где у него со всеми близкими начальниками сложились хорошие и ровные деловые отношения. Нравилась ему и атмосфера, в которой он находился. Тут собралось на удивление много интеллектуалов, что резко отличало данный институт от других коллективов, известных Михаилу. Он затрачивал гораздо меньше энергии на службе, чем прежде. И не потому, что мог валять дурака, а потому что обстоятельства не вынуждали его постоянно обороняться от нападений на свои позиции и собственно на личность.
Именно в тот период, когда Михаил работал там, он завершил свой основной труд системным объединением всех Принципов в Регламент, достаточный для описания всего, что происходит в проявленной Вселенной вокруг нас. Это позволило ему в дальнейшем вновь вернуться к литературной работе, к которой, казалось, он уж утратил прежний интерес, хотя рассказы он продолжал писать все время. Поэтому Михаилу на первых порах было удивительно, что его вдруг потянуло взяться за роман. Он представлял, какой величины должно стать задуманное и сколь долго оно будет изматывающе, требовательно взыскивать его силы, терпение и время, которого вполне могло не хватить. Михаил поневоле вспомнил настораживающий пример Александра Исаевича Солженицына. Великолепный автор «Одного дня Ивана Денисовича» – действительно одного из шедевров мировой литературы – по ходу своей огромной литературной работы писал все хуже и хуже, очевидно, не потому, что растратил талант, а потому что перестал взыскательно относиться к качеству написанного «за один присест». И все из-за того, что боялся не успеть изложить вообще все то, чем была полна его голова. Отказ от долгой работы над рукописями безусловно привел к тому, что труды Солженицына потеряли многое от своей прежней образности и привлекательности, обесцветились и подровнялись под средний публицистический уровень и стиль. Михаил не сомневался, что перед ним стоит та же проблема цейтнота, однако решил работать как прежде – так долго, покуда сам не удостоверится, что сделал то, что собирался, не думая о том, успеет или не успеет. Впрочем, нет – напоминать об этом он все равно собирался – и напоминал, поскольку лень у него была совсем не Солженицынская (если у Александра Исаевича вообще был такой грех). Работа шла то туго, то споро, и постепенно далеко не целиком представлявшийся самому автору замысел приобретал определенность и стройность, которая выглядела близкой к необходимой. И первый вариант большого романа – такого большого, какого он от себя и не ожидал – был написан от начала и до конца. А дальше, каждый раз после перерывов, пошли перечтения с попутной правкой и дополнениями. В результате роман безусловно улучшался, но Михаил не спешил радоваться —чувствовалось, что эта вещь его еще помотает. И помотала. Но чем больше она взыскивала с него, тем дороже становилась его уму и душе. Михаил уже и вспоминал про себя о многом испытанном, виденном, передуманном не как-то неопределенно и произвольно, а в тех словах и выражениях, которые нашел для книги. Самоцитирование не вслух, а про себя не было грехом, а в деле оно даже помогало. Если что-то из жизни вспоминалось через хорошо запомнившийся собственный текст, это значило, что данный текст отработан как следует.