Ведь в общих-то чертах Михаил представлял себе, что значит перемогаться в пути, поскольку ходил в горах с очень тяжелым грузом – до сорока килограммов при собственном весе в шестьдесят, случалось, день за днем греб против сильного ветра до трех недель, выдерживал дожди на протяжении всего месячного маршрута, не раз проходил больше сотни километров бечевой и делал волоки с байдаркой до сорока километров через горные хребты. Но разве все это, потребовавшее от него в свое время всех без остатка сил и действительно ставшее для него очень непростыми испытаниями, можно было сравнить с тем, что преодолел Евгений Павлович Смургис? Разумеется, нет.
Михаил вполне отдавал себе отчет в том, почему он после получения третьего разряда в альпинизме отказался продолжать занятия в этом виде спорта, хотя проявил себя достаточно хорошо и получил очень лестные рекомендации, открывавшие ему дальнейшую дорогу вверх. Его беда состояла в том, что он почти все время перемогался. Ему недостаточно было краткой акклиматизации при перемещении с равнины в высокогорье. Субтильное телосложение далеко не соответствовало атлетическим требованиям горного спорта. Ноги он, правда, накачал. Но по мере совершенствования в альпинизме все большая нагрузка переносилась с ног на руки, а руки у него были слабы. Он их тоже, конечно, потренировал, но для серьезного лазания этого было недостаточно. И он осознанно ограничил себя только туристскими походами, правда, сложными и нередко суровыми, в том числе и горными, не требовавшими серьезного лазания, хотя и без него выматывающими всего без остатка. Кроме этих причин, правда, имелась еще одна – он не хотел ходить один, сначала без Лены, затем – без Марины. А обрекать их на спорт, который он, согласно одному из шутливых, но все равно верных выражений, состоял в переноске тяжелых грузов на большие высоты, Михаил считал недопустимым. И потому, очевидно, обрек на другой, который в том же шутливом стиле определялся как спорт, состоящий в переноске тяжелых грузов на большие расстояния. Но тут он хоть большую часть работы мог взять на себя (хотя и женщинам ох как доставалось!), а в альпинизме это было нереально.
Как ни манили Михаила к себе Гималаи с Каракорумом, они остались для него абстрактной мечтой, лишь временами растравляющей душу. А вот для Коли Черного, с которым в одном отряде значкистов ходил на разряд Михаил (притом совершенно объективно – ходил лучше Черного) мечта не осталась абстракцией. Он последовательно набирал разряд за разрядом (или карабкался от разряда к разряду – выбирай, как тебе больше понравится, потому что Коля, как и Михаил, вовсе не был заметным атлетом) и в конце концов заслужил себе место в первой советской гималайской экспедиции и там в числе первых четырех штурмовых связок поднялся по всей Северо-Западной стене Эвереста до высоты 7800, где его схватила за горло, высотная астма, заставившая его спуститься вниз, когда самые большие технические трудности были уже преодолены. Но неудача на Эвересте не выбила Колю из седла. В следующей экспедиции в Гималаи он взошел на третью вершину мира – священную Канченджангу, а в последующие годы – еще на два восьмитысячника – Аннапурну и Шиша – Пангму в возрасте пятидесяти лет и старше. Разве это не заслуживало восхищения и даже преклонения за упорство в осуществлении мечты? Разве это допускало упоминание в небрежном тоне, что когда-то ты ходил вместе с Черным и выглядел лучше и умнее его? Да это было бы теперь гнусной ложью, ибо прошлые сравнения не в его пользу Коля своими трудами переломил в свою, он ЗАРАБОТАЛ свои Гималайские восхождения, тогда как Михаил зарабатывать их такой ценой не соглашался.