Николая Семеновича (он был кандидатом химических наук) приятно удивило, что Михаил первым делом похвалил не ту его работу, о которой говорили все (на ней была изображена Лестница Успеха – недвусмысленная аллегория безжалостной карьерной конкуренции), а другую – «Трамвай №11». Ее главными персонажами были теснящиеся на остановке мокрые зонтики, на которые отбрасывали тусклые отблески редкие уличные фонари. Чувствовалось, что подходящий к остановке трамвай ждут давно, что люди продрогли в уличной сырости и мечтают поскорей добраться до своих домов, в которых их может ждать тепло и уют – или хотя бы что-то, их напоминающее. Но до этого им еще придется штурмом, в давке завоевывать себе место в вагоне, чтобы затем в спрессованном состоянии доехать до своей вожделенной остановки. Польщенный отзывом, Николай Семенович поделился тогда с Михаилом тем, что из-за «Лестницы успеха» у него уже были неприятности с директором. Пестерев вызвал его к себе в кабинет и прямо высказал свое решительное несогласие с тем, как Николай Семенович представляет себе положение дел в институте. На полотне по редким перекладинам лестницы карабкались, тесня и сбрасывая, кого только могли, к черту вниз те, кто изо всех сил делал карьеру. Николай Семенович возразил директору, что написал картину еще в то время, когда он не только не работал в этом институте, но даже и названия его не слыхал. После этого разъяснения Пестерев вроде бы унялся, хотя и вряд ли вполне поверил – уж больно явно сходилось то, что изображала картина, с тем, что он сам усердно насаждал. И это наилучшим образом подтверждало, что художнику-любителю и в этой работе удалось ухватить самую суть явления, в данном случае – изобразить универсальную модель, которую любой карьерист мог принять на свой счет.
Не менее лестно Михаил отозвался и о работе Людмилы Федоровны. До этого случая они вообще еще ни разу не разговаривали, просто здоровались при встречах в коридорах и во дворе. – «Как вам удалось передать такое яростное сияние снегов и отблески света на бревенчатых стенах и в окнах избы под Луной? Вы, наверно, уже давно работаете маслом?» – «Что вы! – зардевшись от смущения и удовольствия, созналась Людмила Федоровна. – Всего лишь десять месяцев!» – «Ну, тогда еще более поразительно! На работу начинающего совсем не похоже! И у мастеров не часто увидишь подобное! – ничуть не кривя душой, подлил елея Михаил. – Мне было просто трудно оторваться!» – «Спасибо, Михаил Николаевич, мне очень приятно услышать такую похвалу от вас!» Михаилу послышалось, будто она акцентировала ударение на словах «от вас», однако на чем могла основываться в ее глазах авторитетность его суждений, если они ни разу ни о чем не разговаривали, не только об искусстве? На слухах? От кого? На каких? Своим художественным вкусом Михаил всегда нескрываемо гордился, это правда. Но ей-то что могло быть известно о том? Короче, не имея конкретных сведений о ее отношении к своей персоне, не стоило воображать о себе слишком много. – «Я думаю, вы добьетесь новых успехов в живописи, – сказал он тогда совсем похорошевшей даме. – Вы не жалеете, что не занимались ею с ранних лет? Впрочем, – спохватился он, – вы доказали, что и сейчас не поздно». Случайно Михаил знал, что ее дочери уже семнадцать лет, хотя мать выглядела достаточно молодо. – «Я пытаюсь продолжать», – ответила Людмила Федоровна. Они смотрели друг другу в глаза, и Михаил постарался уверить ее в том, что будет рад, если она не зароет в землю свое дарование: «Я очень надеюсь, просто уверен, что у вас все получится. В конце концов, что, кроме творческих занятий, способно развить главное в нас самих? Я очень рад, что узнал вас с этой стороны». – «Еще раз большое спасибо!» – взволнованно отозвалась Людмила Федоровна, пожимая ладонью пойманный кулак Михаила. Больше они никогда не разговаривали, потому что очень скоро после этого Пестерев провалил Михаила по конкурсу, и ему пришлось срочно уходить в другой институт. Однако лет через шесть или семь Михаилу пришлось вспоминать о Людмиле Федоровне и даже как будто узнать ее еще с одной стороны.
Старые приятели – однокурсники Марины – однажды дали им посмотреть уже изрядно потрепанный экземпляр английского эротического журнала «Эскорт». Листая страницу за страницей это издание, изобилующее фотографиями очень необремительно для ищущего клубнички взгляда одетых или вовсе не одетых молодых дам и юных леди, Михаил вдруг наткнулся взглядом на очень знакомое и не совсем молодое лицо. – «Людмила Федоровна!» – поразился он, хотя прекрасно понимал, что это не может быть она. И действительно, бегло познакомившись с комментариями к фотоочерку из девяти фотографий, в разных ракурсах показывавших прелести одной и той же дамы, он выяснил, что некий читатель «Эскорта» мистер Т. из города Лидса в своем письме упрекнул редакцию в том, что она помещает в журнале фотографии только очень молодых особ, в то время как женщины в возрасте зрелости нередко превосходят по воздействию на мужчин этих юных леди. В доказательство своей правоты он приложил к письму серию фотографий своей жены Эйлин с просьбой опубликовать их. И именно на первой из этих фотографий миссис Эйлин Т. из Лидса была невероятно похожа на москвичку Людмилу Федоровну лицом, да и телом, пожалуй, тоже. Снимок был сделан со спины, но дама повернула голову назад и с доброй улыбкой смотрела на снимавшего мужа, словно спрашивая его: «Так»? И в глазах ее, по очень точному выражению героя повести Юза Алешковского «Николай Николаевич», «не было никакого блядства». На героине был только узкий кружевной пояс для крепления чулочных резинок и, к сожалению, белые, а не черные чулки. Вид красивых сочных ягодиц заставил Михаила вспомнить, что после разговора с Людмилой Федоровной он при встречах более пристально, чем раньше, стал вглядываться не только в ее лицо, и убедился, что фигура у нее тоже хороша. Тогда в нем и шевельнулось в голове, а не попробовать ли приударить за ней, но тут же вспомнив о Марине, он отказался от этой мысли. Лишь пару раз потом он вспоминал о Людмиле Федоровне и об импульсе, который толкнул его с ней. Случайностью ли было то, что он все же увидел интимные места пусть и не самой этой дамы, но все же достаточно близкого ее подобия? Как можно было ответить на этот вопрос с полной определенностью? Скажешь – «Нет», – и можешь ошибиться, потому что по большому счету случайных событий в мире не происходит. Скажешь – «Да,» – и тоже можешь оказаться неправ, ибо чем, кроме нюансов, отличается внешность людей, относящихся к одному генотипу, а нюансов на фотографиях не увидать. Вот и то, что он возбудился при этом воспоминании, к которому по отдаленной ассоциации привел его тот же лунный свет, который так живо передала на своей картине Людмила Федоровна, не было случайностью. Где еще, если не в одиночестве, так исправно срабатывают инстинкты, которым никакого ходу здесь нет?