Уже почти после прохождения этого порога, Михаилу вспомнилась как на мгновенной фотографии, Река, которую он успел охватить взглядом всю целиком с вершины водослива – каньон с крутыми склонами, множество струй, на которые дробилась сорвавшаяся со ступени вода и которые продолжали более мелкими прыжками спускаться ниже, и там струи снова дробились и снова сбивались, пока все они не вливались в плес. Это была звуковая фотография, потому что от всех перепадов и сбоев струй шел оглушающий шум, на фоне которого терялись ощущаемые телом удары днища о воду, после которых в носу по бортам беззвучно вспыхивали вееры брызг, и именно они воспринимались главным украшением удачного прохождения участка. Работая веслом и педалями руля, Михаил не чувствовал напряжения, словно для правильных маневров достаточно было одних усилий мысли, настолько точно байдарка устремлялась туда, куда надо, и лишь пристав к берегу, он ощутил кроме упоения еще и изможденность от нервов и от работы в шивере. И все-таки основным было упоение.
Впервые подобное чувство после идеального прохождения он ощутил на одном из верхних порогов Стрельны на Кольском, где река делала красивую крутую дугу, прежде чем упасть вниз в высоких скальных воротах. То, что чувство его тогда не обмануло, подтвердила и Вера Соколик, наблюдавшая с берега: «Радуйся, Горский, прошел лучше всех!» Ей почему-то всегда прощался безапелляционный тон суждений, словно она являлась последней судебной инстанцией, тон, которому почему-то многие сразу безоговорочно верили, хотя она далеко не всегда бывала права – настолько этот тон соответствовал ее убедительной мощи и красоте. Но в тот раз она действительно не ошибалась – все было очевидно и так. Конечно, та трасса на Стрельне была много проще и маловодней сегодняшней, и случилось это много-много лет назад, однако вспоминать этот скромный успех по-прежнему было приятно.
Михаил не уставал восхищаться Рекой, особенно когда ее красу дополняла атмосфера тревоги за будущее. Однако его уже угнетало, что склоны постоянно ограничивают кругозор, запирая его не только по сторонам, но даже спереди и сзади. Подниматься же до высот, с которых была бы видна горная страна, а не короткий участок ущелья, было слишком долго и хлопотно, чтобы часто позволять себе такое удовольствие и в кавычках, и без. Впрочем, он отдавал себе отчет, с чем столкнется, еще когда собирался сюда. И еще он знал, что как только горы станут ниже и положе, он враз соскучится, вспоминая теснины, пороги и мчащуюся как на вираже велотрека единую воду Реки.
До сих пор Михаил не заметил никаких следов продолжительных остановок компании Игоря. Это ободряло. Дав себе немного передохнуть, Михаил отправился дальше. Нервы требовали периодического расслабления, зато, удовлетворив их потребность в отдыхе, удавалось сохранять высокую реактивность и работоспособность на воде. От скорости реакции сейчас зависело особенно многое – сила при работе веслом, конечно, тоже требовалась, но все же не так постоянно, как умение вовремя уворачиваться и просчитывать лучше варианты решений в режиме импровизации.
Новый порог в крутостенном каньоне тоже начинался на повороте. Правую стену в сужении подмыло мощной навальной струей и теперь она неприятно нависала над водой. В этой нише байдарка по высоте борта поместилась бы целиком, зато гребцу было бы не сносить головы, попади он туда. В таком случае для спасения жизни ему лучше было бы опрокинуться через борт прочь от стены, но и это само по себе очень неприятное дело еще не обещало спасения, поскольку под такими стенами поверхностный слой воды всегда утягивается вниз. Словом, от ниши надо было держаться подальше, а поток как раз был сильно сужен камнями, обильно набросанными у левого берега. Получалось, что предстояло выбирать между Сциллой и Харибдой. Харибдой, конечно, являлась ниша. Слалом у левого берега казался все же менее рискованным. Однако «Рекину» были одинаково противопоказаны и рискованные перевороты со «всадником без головы», и слалом среди плохо окатанных скальных глыб. Надо было решить, сможет ли Михаил развить достаточную скорость, чтобы успеть проскочить мимо стены несмотря на сильное свальное течение.
Он подобрал пару веток и бросил их к выходу струй из камней, чтобы понять, за какое время их поднесет к стене. Получилось секунд около пяти. Это было не так уж мало, но все же пустяк при ширине чистого потока до нависающей стены метров около семи и длине всей навальной стены, в том числе и за нишей, около семнадцати. Длина корпуса байдарки без руля составляла ровно четыре. Чтобы ее хотя бы одной кормой не припечатало к скале, эти четыре метра следовало приплюсовывать к семнадцати. Итого двадцать один. Двадцать один метр Михаил при собственной скорости, без учета переносной скорости потока, около трех с половиной метров в секунду мог пройти за шесть секунд. Это было на секунду дольше времени сноса к стене. – «Значит, номер не пройдет?» – подумал он. Но ведь байдарка уже будет разогнана спутной струей еще на подходе к стене, и дальше в потоке тоже будет составляющая скорости вдоль стены. Неужели это не позволит выиграть не только секунду, но и две? Ведь еще какое-то время понадобится для того, чтобы компенсировать отклонение корпуса байдарки от стены градусов на 20-30, чтобы замедлить свал к стене. «Думай получше и решайся!» – приказал он себе. Сбоя от своей психики Михаил не ожидал. Сколько раз в критические моменты на маршрутах на него находило особое состояние, когда, зная об опасности, но отрешенно думая только о том, что надо стараться сделать во что бы то ни стало, он успевал это сделать. Значит, стыдно будет и сейчас не рискнуть. Михаил напомнил себе, что если не успеет проскочить мимо ниши, придется кувырнуться. Очевидно, напоминание об этом дало ему сил развить достаточную скорость после прыжка с последнего слива на самом большом возможном удалении от стены. Когда Михаил увидел, что приблизился к стене на пять метров, он отвернул нос байдарки от нее градусов на 30 и тем почти наполовину уменьшил скорость сноса. Он вложил всю силу в греблю, не будучи уверен, что проскочит опасное место в оставшиеся несколько секунд. Краем глаза он видел, что ниша уже осталась позади, но вся длина прижимной скалы еще не кончилась. Когда расстояние до нее уменьшилось до полутора метров, он изогнулся к ней и сделал быстрый укол веслом, отпираясь от камня, одновременно нажав педалью руль влево, чтобы случайно не повернуться от этого укола носом к стене. Наконец он понял, что маневр удался, и дальнейший путь до конца участка был уже много проще, но и там Михаил не сбавлял внимания, хотя греб уже не через силу, пока не прибился к берегу перед следующей шиверой. Вот тогда только он ощутил, сколько нервов потребовало от него выполнение намеченного плана. Пожалуй, решение пройти вдоль этой прижимной стены было в этом походе самым рискованным и трудным. Сколько еще подобных задач он мог решить, не допустив ошибок ни при планировании, ни при прохождении? Было ясно, что не бесконечно много. Терпение Господа Бога могло истощиться в любой момент. Однако сознавать, что пока еще удаются такие вещи, Михаилу было приятно. Не желая вернуться в молодость, он все-таки хотел поступать по-молодому. Без этого благоразумная старость не выглядела особенно достойной. И не потому, что без риска ничто не щекотало нервы, а потому, что без рисков не протекала нормальная жизнь, а жить, пока живешь, хотелось полноценно – и в старости в том числе.