Однажды среди дня Михаил зашел в гости к Люсе и застал ее только что поднявшейся из постели (вернуть ее в постель он не пытался – не пришло время, хотя эта мысль совсем не казалась чуждой), но в ванную комнату вслед за Люсей зашел, тем более, что она не возражала. И пока Люся умывалась, склонившись над раковиной, легко сквозь пеньюар приласкал ее груди, затем спустил руки на талию, а потом и еще ниже. Люся была настроена благодушно, но все же попросила слишком уж сильно ей не мешать, а заодно не без иронии в голосе поинтересовалась, что он такого в ней находит.
– Прекрасные крупные формы! – с энтузиазмом отозвался он на вопрос
– Тебе действительно нравятся крупные формы? – переспросила она.
– Да, очень! – подтвердил он.
– В таком случае тебе надо ухаживать за моей подругой Мариной Ковалевой. У нее все вдвое крупней, чем у меня.
Михаил попытался мысленно удвоить Люсино великолепие, но ничего путного в уме не складывалось. Так он впервые услышал о Марине, голос которой донесся до него сейчас по радиоприемнику. В жизни она оказалась действительно крупнее Люси, но далеко не вдвое. У нее тоже было доброе лицо, но Люсю она отнюдь не превосходила.
А Люся ему действительно нравилась. С ней было приятно общаться. И однажды Михаил полностью раздел ее и замер было на месте, чтобы полюбоваться, посмотреть на ее впечатляющую прелесть, но едва он затем дотянулся до нее руками, эта рослая рыжеволосая красавица непроизвольно, как ребенок, вскрикнула: «Мама!» – и он отступил, поняв, что в ней еще что-то противится близости с ним, хотя мамы в это время не было дома, а сексуальный опыт у Люси, как он знал от нее, разумеется, был. Это выглядело странно, но он не привык вламываться к женщине против ее воли, в первую очередь потому, что не хотел обкрадывать себя. Любая женщина по своей воле отдаст мужчине несомненно больше, чем тому, кто не посчитается с ней. И, уже во-вторых, он считал, что мораль, запрещающая насилие, все-таки правомерна и верна. Оправдывать насилие над самкой, ссылаясь на биологическую природу вещей, на естество такого дела, мог только сугубый мужской человеческий эгоизм, ибо в природе ничего подобного в действительности не было – только готовая к совокуплению самка уступает самцу, который ей нравится. Насиловать самку безрукие звери не могут. По натурным наблюдениям биологов даже такой совершенный зверь как медведь, умеющий оперировать передними лапами, как руками, не может овладеть медведицей, которая того не хочет.
В общем, с Люсей у него не состоялось, но приятельство они сохранили. Люся имела все, что нужно, чтобы привлечь мужчину к себе. И все-таки осталась незамужней. Как и в случаях с другими хорошими незамужними женщинами, Михаил не мог добраться до причины. Если даже исходить из того, что мужчин брачного возраста на всех женщин не хватает, поскольку их до этого времени доживает меньше, то все равно остается неясным, почему гораздо худшие представительницы женского пола обзаводятся мужьями без особого труда, в то время как лучшие часто остаются без пары. Или многих мужчин останавливало от мысли о браке с такими именно то, что они были лучше и умнее потенциальных женихов?
Только одна из знакомых женщин, так и не вышедших замуж, отказалась от мысли о браке, скорей всего, по другой причине, нежели несоответствие представлений сторон о необходимых качествах возможного партнера. Сашенька была просто слишком хорошая дочь – видимо, как очень поздний ребенок, судя по возрасту ее родителей – они были заметно старше Михаила, в то время, как сама Саша была моложе его дочери Ани. Саша работала в смежном отделе института и как-то раз по делу зашла к нему. Михаилу понравились ее ум и речь, и, зная, чем ей сейчас приходится заниматься, он искренне пожалел, на что она вынуждена растрачивать свои способности, и даже предложил рекомендовать ее в другой институт, где у нее, по крайней мере, появилась бы возможность стать кандидатом наук. Его как раз просили оттуда рекомендовать человека с хорошей головой и непременно порядочного. Предложив Саше попытать счастья на другой стороне и, отыскивая в записной книжке нужный телефон, Михаил ей так и сказал: «Ваш ум виден невооруженным глазом, а остального я, естественно, знать еще не могу. Меня просили рекомендовать прежде всего порядочного человека. При отсутствии предметных знаний на этот счет могу полагаться только на свою интуицию. Как сказали бы в Одессе, вы будете смеяться, но я думаю, что вы – порядочный человек!» В ответ Саша с улыбкой сказала тогда: «Ну, я действительно буду смеяться!» В другой институт, куда она все-таки обратилась, ее после беседы с тамошним начальством почему-то не потянуло (возможно, потому, как впоследствии подумал Михаил, что тот институт был много дальше от ее дома, а она всегда после работы спешила к своим старикам). Поэтому их знакомство ко взаимному удовольствию продолжилось. И Саша была первой после Марины, кому Михаил давал частями читать свою философию. Однажды, возвращая ему прочитанное, Саша сказала: «Я просто любовалась вашей логикой!» Сказано это было по делу, и Михаил был доволен вполне уместной похвалой. Сашу давно интересовали эзотерические учения и астрология, и Михаил много почерпнул для себя из пространных бесед с ней. Внешность у Саши была располагающая – красивое удлиненное лицо с большими выразительными карими глазами, прямые черные волосы собраны в гладкую прическу и хвост, изящная тонкая и высокая фигура со стройными ногами и (Михаил не мог не испытать сожаления) маленькой грудью. Но все равно было видно, что любить ее можно не только за ум. Тем не менее Михаил никогда не ощущал к ней труднопреодолимого влечения. А потому его прямо-таки изумили два видения, которые пришли к нему, как когда-то с Наташей, НЕ ВО СНЕ. Эти видения возникли перед его глазами ни с того, ни с сего, сами по себе, буквально на пустом месте, особенно учитывая то, что в мыслях Михаил ни разу не представлял ее обнаженной или в соитии с собой. Он при этом видел себя и Сашу вроде как по телевизору, у которого выключен звук. Саша полулежала в постели на белой простыне, головой и торсом на подушке, поверх которой лежал веер черных распущенных волос. На ней не было никакой одежды. Она с открытой радостной улыбкой смотрела в глаза Михаилу, а он смотрел то на ее лицо, ставшее сейчас еще прелестней, то на нежную, едва наметившуюся грудь, но почему-то не на лоно. Во время всего видения не было произнесено ни слова. Михаил мог с уверенностью утверждать, что ни ее, ни его губы не шевельнулись, не попытались что-то произнести. Все свелось к взаимному созерцанию. Кстати, сам Михаил был одет. Он воспринимал ожидающую женщину как девушку, только-только вышедшую из отрочества, но все-таки уже знающую, чего она от него ждет.