Однако экзотика языка Платонова определялась не только особенностями лексики. Не менее важную роль в создании образности фраз и текста в целом играла непривычная, нестандартная расстановка содержательных членов предложения. Такая грамматическая особенность текстов была естественной и приемлемой для слуха читателя только в Платоновском исполнении. У Платонова, с этой точки зрения, имелось абсолютное чувство меры и вкуса, благодаря чему не возникало впечатления, что он пережимает педали и злоупотребляет таким приемом. Нельзя сказать, что это был арсенал одного Платонова. Другие авторы тоже пользовались средствами того же рода – например, такой великий писатель как Евгений Замятин. Но он, видимо, делал это не столь сознательно и менее регулярно, чем Платонов. Эффективно пользоваться этим приемом мог позволить только безупречный вкус и чувство меры у автора. К сожалению, у Солженицына так не получалось. Стиль нарочитой и слишком часто применяемой грамматической инверсии в его руках выливался в вычурное, а чаще даже в грубое насилие над естественностью речи и не усиливал ее образность, а наоборот – препятствовал ее воспроизведению в мозгу.
Однако самое поразительное для себя открытие в творчестве Платонова Михаил сделал уже после того, как решил, что самое сокровенное в нем уже определенно постиг и истолковал. И потому совсем оторопел, когда наткнулся на прямые свидетельства космического происхождения этого гения-пришельца. А все случилось из-за того, что Михаил долго не был знаком с самыми ранними произведениями этого мастера – такими как «Маркун», «Потомки солнца», «Лунная бомба», «Эфирный тракт», созданными им в совсем юном возрасте – от двадцати двух до тридцати лет (Провидение дало Платонова России ровно через сто лет после рождения Пушкина, и это следовало бы определенно рассматривать как знаменательный факт). Из ранних вещей с полной очевидностью предстала истина – такие откровения о тайнах мироустройства и врожденных устремлениях души, о которых сам Михаил стал догадываться в возрасте где-то около пятидесяти, да и то не без помощи великих эзотериков, и которые мог явить людям либо высокопосвященный землянин, либо пришелец из другого мира, о жизни в котором он еще многое помнил, где был наделен такой способностью ассоциирования обособленных понятий и таким пронзительным видением сущности и причин людских мучений, страстей, мечтаний и суеты, что здесь он сделался ясновидцем, пророком и проявителем всех скрываемых язв социальной жизни того времени. Но первое предположение отпадало сразу. Платонов не был адептом, достигшим просветления на Земле под руководством какого-либо Махатмы, ибо не было у него возможности заполучить себе такого Учителя на Руси. Освоить эзотерические знания по литературным источникам он в столь юном возрасте тоже не мог, даже если принять, что каким-то образом ухитрился их достать и прочесть.
Сам Иисус Христос, прошедший обучение у Махатм в Северной Индии, только к тридцати трем годам превратился в ту мессианскую личность, которая стала известна всему миру. Значит, Андрей Платонов мог быть только посланным к нам (или сосланным) на Землю творцом из высокоразвитой цивилизации иного мира. И, скорей всего, именно сосланным, поскольку его здесь ожидало множество испытаний, отвержений и унижений. Достаточно вспомнить, как кто-то из его доброжелателей для спасения Платонова от голода устроил его дворником в Доме литератора на Поварской, куда за получением различных благ, а также для развлечений и отдыха приходили тысячи обеспеченных и сытых советских литераторов, из которых вряд ли кого можно было поставить рядом с ним.
Евгений Замятин вскрыл суть коммунистического строя и его «передовую» мораль несколько с другой стороны, чем Платонов. Внешне он так же прямо описывал вещи, однако его герои сами по себе были лояльными порождениями новой системы, в них не чувствовалось внутреннего неприятия режима правителей, что нередко сквозило в мыслях героев Платонова. Тем выразительней представали перед читателем судьбы, участи и характеры его персонажей. Вершинами творчества Замятина Михаил считал рассказ «Наводнение» и роман «Мы», где в самом названии уже говорилось о главном – об отрицании властью индивидуальной ценности любого человека, и об абсолютной власти одного человека – Благодетеля – над всем общенародным коллективом.