Кстати, созревавший в партизанах еще мальчиком писатель Валентин Тарас, давно и незаслуженно оставшийся в тени, одним своим предельно коротким рассказом «Невероятная смерть» заслужил себе место в первейшем ряду мировой литературы – столь выразительных и лаконичных вещей о противоестественности жизни и смерти на войне по по убеждению Михаила еще никто не создавал.
Федор Абрамов, Аскольд Якубовский с его «Мшавой» и «Домом», Виталий Маслов с романами «Крутая дресва» и «Крень» и достигший высочайшего художественного мастерства в романе «Аквариум» изменник Родины, великолепный аналитик и профессиональный шпион Виктор Суворов (он же Владимир Резун), почти во всех остальных своих вещах блестяще изобличающий ложь советской историографии о Великой Отечественной войне и говорящий об ее истоках правду, хотя далеко и не всю – эти писатели вслед за Платоновым, Замятиным, Буниным, Пильняком, Булгаковым и Бабелем взламывали кордоны цензуры и госбезопасности вокруг неприятных для власти истин и запретных для советской литературы тем. Вот уж когда можно было по праву сказать: «Талант разрушает запреты!» Все слои советского общества породили прекрасных писателей: Тут были потомственные интеллигенты, гуманитарии и «технари», крестьяне – самородки, простые горожане («мещане» – сказали бы раньше), геологи, медики. Пожалуй, не было только выходцев из индустриального класса – гегемона, которому так льстил советский «марксизм-ленинизм» и вся партийно-государственная пропаганда. По психологизму прозы с лучшими советскими писателями мало кто выдержал бы сравнение из зарубежных авторов. Фолкнер, Маркес, Грэм Грин, Жоржи Амаду, отчасти Хемингуэй. И, разумеется, один из самых любимых писателей Михаила – Ги де Мопассан. Казалось, при не иссякающей тяге и интересу последнего к женщинам он закономерно привлекал к себе внимание любителей «клубнички» как к специалисту в области секса и разврата. Однако главная особенность творчества Мопассана как раз в том и заключалась, что ВСЕ без исключения написанные им произведения, сколько бы места ни занимал в них секс, были в самом высоком смысле моральны. Никто другой не смог вот так – на почве как будто одной только плотской любви получить такие замечательно благородные, абсолютно нравственные результаты. И все это без прямых назиданий и резонерства. Но это была лишь одна грань творчества гениального автора. Сколько было других! Какой кристальной прозрачности он добивался внешне простыми способами! Как крепко они западали в память!