Если бы у Михаила был хороший портрет Мопассана, он повесил бы его дома, где на стене или за стеклами книжных полок у него уже были портреты Лермонтова, Куваева, Фолкнера. Михаил нередко обращался к ним со словами: «Здравствуйте, Михаил Юрьевич!», «Здравствуйте, Олег Михайлович!», «Здравствуйте, мистер Билл!», хотя ни одного из них давно не было в живых. Михаилу Юрьевичу жизнь надоела в возрасте двадцати семи лет, – надоела настолько, что он спровоцировал на дуэль несчастного Мартынова, своего однокашника и приятеля, очень долго спускавшего гениальному писателю его насмешки и выходки, пока они не задели честь его сестры и не вынудили вызвать оскорбителя к барьеру. Лермонтов просто из кожи лез вон, чтобы умереть от чужой руки, и это надо было уметь довести скромного человека до исступления, чтобы он решил – таки влепить пулю в Лермонтова.
Михаил хорошо помнил, как на уроках по литературе им объясняли, чем царь воздал Мартынову, как наказал его за убийство гордости русской культуры – «всего лишь церковным покаянием», как гласил официальный методический материал. Лишь став очень взрослым, Михаил осознал, что царь Николай I, хотел он того или нет, вынес едва ли не самый суровый приговор из всех, какие мог вынести уцелевшему дуэлянту. Чем была после этого жизнь отставного майора Николая Соломоновича Мартынова, Михаил не знал, но то, что этот человек завещал похоронить себя в безымянной могиле, «чтобы имя его ушло в песок», говорило достаточно ясно, что он казнил себя без пощады и без надежды на искупление греха. Лермонтов, посланец Божий, пришелец из иных миров, был вычеркнут из жизни земной именно его рукой, и для него, видимо, не имело особого значения, что он, даже не ведая того, был невольным исполнителем Верховной Воли – все равно он себя считал виновным в том, что посягнул на Прерогативу Всевышнего, который один вправе решать, кому давать жизнь и исключительные способности и у кого когда их отбирать.
Мистер Билл Фолкнер дожил до почтенного возраста – почти до полных шестидесяти пяти и, вероятно, был еще достаточно крепок и полон сил, чтобы можно было жить и писать дальше, но прерванная связь с молодой женщиной, решившей выйти замуж за кого-то третьего, а затем и падение с норовистой лошади ускорили его смерть.
Мисс Джоанна Уильямс, разумеется, была куда менее виновна в смерти Фолкнера, чем Мартынов в смерти Лермонтова, но, как видно, в гения совсем не обязательно всаживать пулю, чтобы его больше не было на Земле.
Олег Куваев имел свои причины умереть не так рано, как Лермонтов и не так «нормально» как Фолкнер. К сорока одному году его сердце было надорвано и изношено до предела дикими нагрузками, выпадающими на долю почти любого полевого геолога – с одной стороны, и, с другой стороны, алкоголем, от которого прежде времени погибло много больше талантливых людей, чем от пуль соперников и врагов, от измен любовниц и взбрыкиваний норовистых коней, вместе взятых. Этой двойной перегрузки не выдержал даже его крепкий и кряжистый организм.
Трудно было теперь говорить, всё ли они успели сделать из того, что могли и были должны – не только Куваев, Фолкнер и Лермонтов – но вообще все оставившие этот мир творцы? Прямой ответ мог дать один только Вседержитель Судеб. Он Один управлял использованием и расходованием жизненного и творческого потенциалов. Иссякали ли они одновременно и или врозь, зависело, наверное, от личности каждого, кто переставился. Внутренне поеживаясь, Михаил опасался, что вызовет решительное недовольство Создателя тем, как слишком уж неторопливо он выдает из себя на-гора то, что должен был сделать в соответствии с Предопределением Господа Бога. Хотелось иметь большую уверенность в том, что перед Высшим Судией будет не совестно и не стыдно по крайней мере за то, что успел продумать и написать примерно в том объеме, в каком был обязан по Его Промыслу.
И еще одного прегрешения очень хотел избежать Михаил, и это уже прямо касалось Марины. Он прекрасно сознавал, что она несет основную нагрузку по дому и хозяйству, чтобы он мог работать, как можно меньше отвлекаясь на суету и прозу бытия. А ведь Марина сама была одаренной личностью – и не только как замечательная женщина и жена. Ее небольшие рассказы, написанные еще в студенческом возрасте, и стихотворения, которые она изредка изливала на бумаге, говорили о ее собственном явном даровании, и Михаил уговаривал ее писать, предлагал ради этого снять с нее часть нагрузки по дому, но Марина только отмахивалась от его предложений, говоря, что ЭТО у нее несерьезно и на самом деле нет ничего особенного, однако убедить Михаила отнюдь не смогла. Жертвуя своими способностями ради того, чтобы больше успел сделать муж, она заставляла его брать на душу вину, к которой он меньше всего хотел быть причастен, а, главное, она подставляла себя под обвинения в том, как она обошлась со своим творческим потенциалом, который и ей был отпущен не зря.