Прежде Михаил не особенно задумывался над тем, была ли в его жизни особая ирония судьбы или, напротив, благое Предопределение Божие в том, что и его первая жена, Лена, и многие их знакомые были профессиональными, то есть образованными философами, и в их число со временем вошли его дочь и зять. Нельзя сказать, что ему не было никакой пользы от пребывания в этом кругу. Наоборот – он получил точное представление о том, как там делаются дела и главное – как там ПОЛАГАЕТСЯ их делать, чтобы не стать изгоем и чужаком. Это была среда циклического обращения старых идей с обновлением комментариев к ним, причем далеко не всегда улучшающих понимание. Окажись среди этих людей человек нестандартного типа мышления и не признающий тот способ подачи своих идей помалу, да и то в виде комментариев к суждениям дутых и недутых авторитетов, его немедленно выкинут оттуда вон, независимо от того, какие идеи он развивает, за одно только нарушение правил хорового пения при нескольких канонизированных солистах. Здесь считалось особо важным и необходимым отпускать коллегам комплименты в соответствии с их заслугами и рангом, что почти всегда было одно и то же. Короче, излагать свои мысли своим языком в этом специфическом пространстве, не прикрывая их чужими мыслями, было совершенно неприлично. Со стороны это выглядело как общество взаимного восхищения интеллектуальной жонглерской ловкостью хорошо знающих друг друга людей, изо всех сил симпатизирующих своим друзьям – коллегам. Кстати сказать, находиться в этой среде Михаилу не было противно. В основном это были приятные, часто умные и остроумные люди. Только вот серьезной философской работой в этой атмосфере пахло очень мало. Там любой интеллект разменивался на мелочи, а себе этого Михаил совсем не желал. Как мужа Лены его там принимали вполне по-дружески, но пробиваться внутрь их круга со своими идеями не имело никакого смысла.
Михаил не считал себя человеком, лишенным честолюбия. Напротив, в молодости он мечтал о заслуженном успехе, об известности и славе. Но со временем честолюбие постепенно умерялось. Год от года ему становилось все ясней, что оставаться верным лучшему в себе человеку, известному публике, было бы много трудней, чем неизвестному. Общественное признание явно увело бы в сторону от главной цели, а такой слабости Михаил себе бы не простил. К тому же и походы приучили его к скромности. Там доводилось испытывать неимоверные нагрузки, порой даже немалые лишения, но он никогда не забывал напоминать себе, что на долю других людей выпадало еще и не такое, в сравнении с чем его невзгоды выглядели почти пустяком.
Нет, для установления походных рекордов его кандидатура определенно не годилась. Как ни прискорбно, но он должен был признать, что мечта стать великим, знаменитым путешественником при том уровне самоистязания и самоподавления, на который он мог добровольно согласиться, была для него неосуществима. Максимально выносимые нагрузки (то есть нагрузки, еще не приводящие к необратимому изнурению и смерти) он мог выдерживать в течение часов, максимум нескольких дней, в то время как от великих путешественников их маршруты требовали работать в таком доводящем до крайности режиме непрерывно в течение недель и даже месяцев. Михаилу оставалось только снять шляпу в знак уважения к тем, кто был способен на это, и довольствоваться самопризнанием, что он все-таки выбился в приличные путешественники – для любителя, конечно.
Была у Михаила и другая мечта – сделаться знаменитым прозаиком. Для этого необходимые качества у него имелись за исключением одного – он оказался не способен создавать «проходные» вещи, то есть те, которые те или иные редакции согласны были бы пропустить в печать. Обрабатывать в свою пользу редакторов Михаил считал ниже своего достоинства, вносить же в свои произведения исправления, которые они предлагали – тем более. В итоге ему пришлось довольствоваться сознанием, что он сделал именно то, что хотел, и так, как хотел, и не допустил никакого компромисса в ущерб своей авторской совести. Поэтому он смирился с тем, что его вещи не смогут увидеть свет. Оказалось даже, что совладать с амбициозными планами и мечтами ему удалось даже легче, чем можно было ожидать от своей самолюбивой натуры. К счастью, для нее сохранение самоуважения значило больше, чем публичный успех. Запретить писать ему, неизвестному автору, все равно никто не мог, а отсутствие перспектив публикации, как выяснилось на практике, лично его совсем не расхолаживало. Михаил полагал, что заслужил право считать себя скромным человеком и при этом хорошим писателем. Спрашивать же посторонних, разделяют ли они мнение его о себе, он считал абсолютно ненужным, хотя близким людям давал свои вещи читать. А вот стать философом, способным совершить крупный прорыв в мировоззрении, Михаил напрямую никогда не мечтал, просто надеялся где-то в самой глубине души. Что именно питало в душе эту скромную, лишенную какой-либо амбициозности надежду, Михаил так и не сумел понять. Однако, начав эту работу в возрасте сорока восьми лет и не думая ни о каких возможных взлетах на этом поприще, он не оставлял ее в течение почти полутора десятков лет, покуда не разработал с Божьей помощью удовлетворяющую его непротиворечивую внутри себя и адекватную действительности систему. В этот период он уже мало занимался литературной работой, однако не забросил ее совсем. Просто философские занятия в тот период увлекали сильнее и именно они привели его в конце концов к сознанию исполненного перед Богом долга, по крайней мере – в той степени, когда не совсем стыдно за себя с творческой стороны.