Возможно, о прижизненной славе философа Михаил не помышлял еще и потому, что не имел перед глазами примеров такого рода.
Да, Платон и Сократ, Аристотель, Декарт, Кант и Гегель были известны при жизни довольно широко. Но разве главная слава и мировая известность не пришли к ним потом? Надеялся ли Михаил на то, что слава настигнет его подобным образом? Честно говоря – не рассчитывал и не надеялся. Но мысленно такое завершение своих трудов все-таки допускал, считая, правда, что это не так уж важно. Главным итогом и главной своей наградой Михаил считал счастье достичь откровений и право явиться на итоговый отчет пред Очи Господа Бога не с пустыми руками и не с пустой головой. А будет достигнутое им, Михаилом Горским, решение его личной сверхзадачи действительным решением очередной сверхзадачи, стоящей перед всем человечеством, судить было не ему, но если даже так и окажется, то сейчас для него это не имело значения. Достаточно было знать, что в его трудах содержатся ключи к пониманию законов протекания жизни, к чему до сих пор человечество подступалось узким фронтом и вслепую, отчего и работало в значительной мере на холостом ходу. Разумеется, Михаил не питал иллюзий насчет того, что знакомство с его философией избавит человечество от топтания на месте и от ошибок, которых стоило бы избежать, но ведь кто-то из людей все же мог бы с ее помощью сознательно оптимизировать свою деятельность и в итоге достичь еще большего, чем его предшественник – Михаил.
Глава 17
Не спалось. Михаил попробовал найти в эфире успокаивающую музыку, но почти везде натыкался либо на раздражающий треск, либо на непонятную речь. Давно пора было уснуть, но сон не шел, как в тот первый памятный день на Ладоге, когда он пошел совсем один – без Марины и без Террюши, в точности как сейчас.
В тот вечер Михаил как раз вышел из устья Тихой протоки Вуоксы на широкий простор. С юго-востока катила довольно приличная волна, несмотря на то, что акваторию еще частично прикрывали острова. С непривычки в «Колибри» он чувствовал себя не вполне уютно на беспокойной воде, но вскоре втянулся и перестал думать о волнении и примерно через час оказался у Черного острова, который в прошлом походе сюда с Мариной и детьми они дружно назвали Золотым. Именно с его скал перед ребятами – Колей и Аней – распахнулась вширь и вдаль бесподобная Ладога, дивное пресноводное море, чудо европейской континентальной России. Тогда они вечером подошли к острову в штиль и спокойно втащили с Колькой байдарки на почти вертикальные скалы северного мористого берега. Утром тоже светило солнце, сверкала бриллиантами синяя-синяя вода, негромко плескавшаяся у подножия рыжевато-охристых скал.
Метрах в трехстах в воде то тут, то там футбольными мячиками на поверхности возникали головы тюленей. Сосново-морской аромат пьянил голову. И остров действительно нельзя было не назвать Золотым.
Но в этот раз у того же самого северного берега острова кипел внушительный прибой. Как на зло у южного берега, в бухточке, где хотел остановиться Михаил, уже стояла яхта. Михаил решил попробовать пристать с северной стороны, правда, не к тем утесам, на которых они останавливались в прошлый раз, а ближе к середине острова, где берег был низким, хотя тоже скальным. Волны обрушивались на него тоже с немалой силой. За долгие годы прибой выбил в камне длинные щелевидные впадины. Влетая в них, вспененные валы мчали до упора, теряя силу, пока, наконец, не упирались в тупик. Присмотревшись к ним метров с пятидесяти, еще не переходя линии, за которой обрушивались волны, Михаил подумал, что с попутной волной все же можно влететь туда на байдарке и там в глубине пристать. Важно было только вовремя успеть выскочить из байдарки и удержать ее у вершины щели.