– В общем, да. Если под терпимостью иметь в виду способность к пониманию другого человека – то да, такая терпимость для меня характерна. А вот терпимости в смысле примирения с тем, что для меня неприемлемо, что задевает и оскорбляет достоинство, во мне нет. Кстати, вы были замужем?
– Была. В девятнадцать лет.
– А развелись с мужем когда?
– В двадцать два.
– Он был виноват перед вами?
– Был. Но, откровенно говоря, я просто воспользовалась этим как поводом для развода, потому что первая начала изменять ему.
– Он не знал?
– По-моему, нет, поскольку пытался застрелиться.
– Не очень-то вы его жалуете, – усмехнулся Михаил. – Или это из-за того, что он немного промахнулся?
– Из-за этого тоже.
– А больше уже замуж не выходили?
– Больше? Нет.
– Ну, а детей завести не тянуло?
– Нет, нисколько. А почему вы спрашиваете?
– Просто интересуюсь. Сам я стал отцом без специальных намерений, бездумно. Просто так получилось само собой – и все. Может, это самое естественное из всего, что может быть в таком деле.
– Да, пожалуй. Но мне в вашем вопросе послышалось некое… осуждение, что ли.
– Упаси Боже! Какое осуждение! Во-первых, я принципиальный противник чрезмерного умножения человеческого рода, из-за чего у людей на Земле возникает множество бед. Во-вторых, я не ханжа. А если и подумал о вас и о детях, так только потому, что вы уже не в юном возрасте, и не придется ли вам потом пожалеть об упущенной возможности. Знаете, мне случалось наблюдать в лицах маминых бездетных подруг у нас в гостях какую-то тень, когда они смотрели на меня, потом и на мою дочь. Было ли это действительно запоздалое сожаление, трудно сказать. Но такое подозрение, глядя на них, у меня возникало.
– Не берусь вас опровергнуть. Но до меня мысль о необходимости материнства пока еще не дошла – скажем, так. О-о! Слышите?
По тенту громко застучали капли дождя.
– Надеюсь, в дождь вы меня из палатки не выпроводите?
– Нет, конечно, если для вас ночевка со мной не будет чревата неприятностями.
– Я предупредила Иру, что могу не придти на ночевку.
– И что она?
– Возможно, слегка удивилась, но вида не подала.
– Она тоже скульптор?
– Да.
– А Дима?
– Нет, он инженер. Вы и про Игоря хотите знать?
– Не против.
– Инженер, к тому же кандидат технических наук.
– Женат, имеет ребенка?
– Да. До недавнего времени имел и меня. Возможно, не одну меня. Но счет все равно не в его пользу.
– Правильно! Таким ни в чем нельзя уступать!
– Вы просто прелесть, с полуслова понимаете меня!
Галя повернулась к нему лицом и приникла к губам. Михаил не стал уклоняться. Галя разжала рот. Он тоже. Ее язык немедленно прошелся по его нёбу. «Целоваться умеет», – подумал он, чувствуя, что уже весь напрягся для предложенной Галей работы. Михаил стиснул ладонями ее груди. Галя слегка застонала, чуть отстранилась и прошептала набатным шепотом:
– Ну так как? Мы бум или не бум?
Лед уже трещал под ногами. Михаил представил, как начнет сейчас проваливаться сквозь него и, чтобы хоть за что-нибудь как-нибудь удержаться, должен будет еще крепче ухватиться за ее груди. Ничего другого не оставалось. Других точек опоры в пределах досягаемости не было.
– Подвинься немного, – сказал ей Михаил, неожиданно для самого себя, переходя «на ты». – Сейчас я тебе постелю.
Он расстегнул и снял с себя пуховик и постелил его поверх надувного матраца. Сквозь грохот сильных дождевых струй по крыше не было слышно, что делает Галя, но Михаил не сомневался, что она не теряет времени даром. Нащупав у стенки фонарь, он сказал:
– Я хочу посмотреть на тебя.
– А я и хочу показать себя вам, – сразу откликнулась Галя.
Михаил включил свет, направив основной луч на вход палатки, чтобы не ослепить женщину, но и в боковом свете ему все было видно. На Гале остались только лифчик и трусики. Михаил сказал:
– Повернись, – и она послушно подставила спину, чтобы он расстегнул застежку бюстгальтера.
– А теперь повернись обратно.
Он как завороженный смотрел на крупные и хорошо стоящие удлиненно-эллипсоидные груди – как раз той формы, которую он особенно любил. Правая рука сама потянулась к одной из них и поддержала ладонью снизу. Некоторое время он молча смотрел, затем сказал:
– Приляг.
– Я понравилась тебе?
– Ты и так это знаешь.
Это была правда. Она нравилась и без труда прошла сквозь все линии его обороны, или того, что он воображал своей обороной – смяла их уверенно и умело, а он, на словах такой правильный, праведный и верный своей любви, уже вступил в контакт с женщиной, у которой кроме вакхической внешности и художественной профессии была еще и откровенная возбуждающая сексуальная экспансивность, но неизвестно, что еще в человеческом плане. Да, еще родственная увлеченность водным туризмом. И этого оказалось достаточно, чтобы она добилась своего вопреки его долгу служить только интересам Марины? «А что, разве они пострадают?» – малодушно спросил он себя. – «Пострадают», – честно ответила его трезвость. – «От Марины из-за этого коитуса ничего не убудет,» – дружно откликнулись чувственность и возбуждение, давно уже искавшее выход накопившемуся напряжению. Он ощущал себя на последнем рубеже. Перешагнуть через него означало окунуться в море непредсказуемых последствий, даже если думать, что удастся немедленно вынырнуть и выбраться из него на семейную твердь.