Михаил поинтересовался у Лины, назвала ли она дочь Милой в честь подруги, и немедленно получил подтверждение. Видимо, таким образом Лина выразила благодарность подсолнуховолосой Миле за то бегство от крика младенца из одного купе вагона в другое. Правда, от ребячьего крика в итоге все равно убежать не удалось, по крайней мере – Лине. Однако благодаря Миле орал уже не чужой и незнакомый, а собственный Линин ребенок. Похоже, что дав дочери имя подруги, Лина некоторым образом обязывала «виновную» подругу взять на себя какую-то долю ответственности за судьбу маленькой тезки. Михаил знал от Лины, что у Милы был в любовниках солидный человек, капитан первого ранга, который вынужден был соблюдать осторожность из-за пошаливания сердца. В этом не было ничего особенного, и все же Михаил понял, что этого было достаточно для в определенной степени ревнивого отношения Милы к подруге, у которой с Михаилом не возникало подобных ограничений, но, поскольку Лина была в этом не виновата, то, значит, тем более был виноват и заслуживал неприязни Михаил. Нетрудно было без риска ошибиться представить, что после разрыва с Леной Мила называет его не иначе как подонком.
После ужина Лина повела Михаила в самую просторную комнату. Электропроигрыватель, стоявший когда-то возле тахты на подоконнике, теперь находился там. Лина сразу же поставила одну из памятных пластинок тех времен, когда ее захлестывало счастье. Он понял ее желание пробудить в нем ностальгический настрой и повлек Лину танцевать. Мила заглянула в комнату и с удивлением уставилась на мать. В ответ на вопрошающий взгляд Михаила она смущенно и в то же время благодарно шепнула: «Она никогда не видела меня такой!» Когда эта пластинка кончилась, Михаил спросил, где другая, с Луи Армстронгом, под которую он пел: «Когда с девчонкой лег в постель…?» – «Нету, разбилась,» – виновато ответила Лина, но он понял, что ей было в высшей степени приятно, что он помнит те дорогие подробности не хуже ее. Можно было ожидать, что она даст ему понять, что не против возобновления давней связи. Откуда ей было знать, что как раз этого-то он совсем и не хотел. Михаил спросил, чью фамилию носит Мила – не мужа ли другой ее подруги, который с самого начала предполагался для роли запасного номинального отца. Лина подтвердила – его. «Правда – добавила она, – Мила в его отцовство не верит. Как-то раз моя приятельница услышала разговор наших дочерей – а дело было на курорте, где мы вместе отдыхали. Так вот, Милка сказала: «Дядя Володя только записан отцом, а на самом деле отец не он». – Совершенно спокойно об этом сказала». – «Наверное, ее не очень занимает, кто на самом деле?» – предположил Михаил. – «Да как сказать? – возразила Лина. – К тайне, особенно такого рода, всегда есть интерес». С этим Михаил и не думал спорить. Он даже спросил себя, не пробудится ли у Милы интуиция после того, как у нее на глазах мать словно подменили, когда она танцевала в объятиях словно свалившегося с неба мужчины, о знакомстве с которым не говорила дочери никогда и ничего. Но вслух ему не хотелось рассуждать на эту тему, и он промолчал. Все равно даже после визуального знакомства симпатичная Мила не стала ему ни ближе, ни дороже. В нем не всколыхнулось ровным счетом ничего. Михаил знал немало случаев, когда на склоне лет мужчины заявляли о своем авторстве в появлении на свет детей, которых со времен ветреной молодости и не думали признавать своими. Но, видимо, он до такой кондиции или возраста еще не дошел. К тому же он сильно сомневался, что взрослым детям, выросшим без отцов, нужно столь запоздалое признание.
Лина позвонила ему уже на следующий день. На сей раз о Миле не было и речи. Она напрямик сказала, что была очень рада всему, что сопутствовало его появлению в ее доме, и добавила, что если он хочет, то все у них может быть, как прежде. Высшего результата достичь было нельзя. Михаил поблагодарил, но от ответа уклонился.
И Лина не звонила еще несколько лет, но потом вдруг взяла и предложила ему встретиться с Милой как отцу. «Я подумаю», – ответил ей Михаил. Встречаться с внебрачной дочерью втайне от Марины ему претило. Намеренно встречаться с Милой с глазу на глаз было бы, скорей всего, неудобно для обоих. Лучше было бы позвать Лину с Милой к себе домой. Эту мысль он высказал Марине. Она не сразу взяла в толк, о какой его дочери Миле и от какой Лины идет речь, но потом вспомнила его давнее признание, сделанное в самом начале любви, и согласилась позвать их к себе.