Но как получилось, что Слава, завороженный, если так можно выразиться, сияющей лицевой стороной медали КГБ, вдруг, несмотря на свои, а, главное, папочкины усилия, оказался под сенью обратной, отнюдь не сияющей ни золотом, ни славой обратной ее стороны? Ведь у него давно уже все было схвачено? Все принятые правила обеспечения карьерного успеха соблюдались. Нужные люди своевременно обхаживались – и не только лестью, но и услугами, а если нужно – то и валютными деньгами – уж в этом-то на папочку можно было положиться. Все входы-выходы в системе он безусловно знал. Неужто теперь стало так много таких знающих и выездных, кто хотел пристроить к тому же делу своих дорогих и нежно любимых детей, что для них уже просто не могло хватить никаких вакансий? Что было делать в таких условиях лицам, ответственным за комплектование кадров ПГУ КГБ и других управлений комитета? Очевидно, устраивать конкурс среди тех родителей, которые позаботились, чтобы для их детей все было схвачено именно в Первом Главном управлении. Чей чин, чье влияние и авторитет, в конце концов деньги выше или больше, тот и должен победить на этом конкурсе. А проигравших это «соцсоревнование» можно было послать работать в другие главные управления – и с точки зрения устойчивости существующей власти в государстве – не менее, а более важные, чем ПГУ. Возможно даже, что главный кадровик комитета госбезопасности, в свое время хлебнувший лиха на службе Родине отнюдь не в самых престижных и выгодных, но отчаянно необходимых подразделениях «в органах», ожесточенно ненавидящий изнеженных и жадных до красивой заграничной жизни папенькиных и маменькиных сынков, с колоссальным удовольствием обрекал их, выразивших готовность «беззаветно» служить социалистической Родине, на прозябание в должностях чистильщиков социального дерьма, надзирателей за поведением своих нищих сограждан, а, если надо, то и их палачей. Чтобы эти захребетники, желающие въехать в комитетский, а затем заграничный рай на спинах тех, кто должен был бы занимать вожделенные и престижные должности по способностям и по праву, научились бы сперва работать по горло в грязи, которой они так чурались. Чтобы на них не осталось элегантных заграничных костюмов, красивых галстуков, белых воротничков и манжет. А «ху-ху не хо-хо», папенькины и маменькины детки? А ну, марш трудиться на невидимый и необъявленный внутренний фронт! Парижев и Лиссабонов им, видите ли, захотелось! Будет вам, мать вашу так и этак, и Париж, и Лиссабон. Только не там, где они есть на карте. В следственных подвалах, на «наружках» в стылую погоду, на одуряющей жаре – вот где! Чтобы ваше рыло больше не смело задираться выше забора, разделяющего «развитой социализм» и «гнилой капитализм». И такой кадровик был бы безусловно прав, потому что делать из внешней разведки синекуру для любителей красиво пожить никакой стране не по карману. Даже самой богатой, даже самой большой.
Видимо, по этим причинам и соображениям Славу Градова направили НЕ В ТУ спецшколу, в которую ему хотелось попасть, НЕ В ТО главное управление, которое они с папочкой выбрали для службы Родине. И в результате Слава оказался не на берегу Сены или Атлантического океана, а в безликом московском особняке, где и должен был заниматься грубой и грязной работой из года в год, из года в год, вербуя сексотов, стращая, выжимая, а если надо, то и выбивая в подвале этого особняка признания в измене, во враждебных действиях, в антисоветской пропаганде, плюя на «нарушение норм социалистической законности». Действительность навалилась на Славу Градова и сломала его вместе с его мечтой. В той среде обитания, в какой он оказался усилиями папочки и своими собственными, жить не имело для него никакого смысла, и, нажимая на спуск пистолета, он это совершенно определенно признал. Конечно, он был еще нужен даже такой своим папочке с мамочкой и дочке, но весьма сомнительно, чтобы жене и уж тем более – самому себе нет. Наверно, еще никогда прежде он не собирал всю свою волю в кулак, как в то первое дежурство, когда пистолетная рукоятка оказалась зажатой в его руке. Он знал, что из особняка районного управления с его подвалами не сможет перебраться НИКУДА, кроме как в дом того же назначения, лишь размерами побольше, да с подвалами поглубже, да с чином повыше, если будет стараться и выполнит любой приказ. А тогда уж у него и вовсе не останется времени забежать в свой бывший институт, погрузиться на полчасика – на час в простую и бесхитростную атмосферу обычной жизни, какой у него больше не будет никогда. И посему он сам вынес себе обвинение и приговор – то ли за свой и папочкин тактический просчет, то ли за принципиальную глупость в определении жизненных целей, то ли за проигрыш в азартной игре, а потом и привел приговор в исполнение, позабыв, правда, о главном. Согласовать свои действия с по-настоящему Высшей инстанцией (какой и КГБ не указ), которой вообще никто не указ, но которая сама указывает всем, что допустимо, а что недопустимо. Только это далеко не всегда сразу становится ясно, и потому нередко приходится полностью терять одну жизнь, чтобы в следующей или в следующих расхлебывать последствия роковой ошибки, допущенной по неведению прежде.