Иногда за неуступчивость или вольность Михаил расплачивался специально устраиваемыми реорганизациями. Это делалось ради того, чтобы в переименованном отделе он сразу автоматически превращался из полноценного начальника отдела, избранного по конкурсу на пять лет, в исполняющего обязанности начальника отдела, которому вновь надлежало проходить конкурс, несмотря на то, что со времени предыдущего прошел всего год-полтора. Таким способом ему давали понять, насколько непрочно его положение и что не стоит особенно заблуждаться насчет постоянной терпимости к его художествам. И Михаил не забывал, что существует в подвешенном состоянии – это был неисчезающий фон в продолжение почти всей его трудовой деятельности. В редких случаях ему не трепали нервы.
Почти всегда ему хотелось куда-нибудь уйти. Но именно в периоды гонений и нервотрепки он неожиданно для себя сталкивался с не очень значимой для дела, но все же явной солидарностью с ним других людей – с ним начинали здороваться в институте совсем незнакомые люди, с которыми он не имел прежде никаких контактов – здоровались в знак признания и уважения лично к нему и его позиции. А случалось и еще интересней. Люди, как будто полностью принадлежащие враждебному официальному лагерю, тайком сообщали, какие меры предполагается в скором будущем принять против него – иногда через посредников, иногда лично.
Сам Михаил никогда не стремился привлечь кого-либо к выступлению в свою защиту – даже ближайших сотрудников. Это могли расценить как коллективное выступление против власти, за что карали особенно рьяно и сурово, дабы в зародыше истребить у трудящихся всякое желание действовать солидарно иначе, чем по воле властей. А потому он сразу обрывал тех из своих коллег, которые из прекраснодушного позыва предлагали ему коллективное заступничество в какой-либо форме. Ему было бы совсем горько видеть, как их очень скоро заставили бы угрозой увольнения взять свои слова обратно, а себя считать виновником их унижения в собственных глазах. Растоптать заподозренного в организации протеста или в участии человека в иной крамоле для государства – единственного работодателя в стране – никакого труда не составляло. Никаких иллюзий насчет какого-либо иного исхода коллективной защиты со стороны сотрудников Михаил не питал, и ему, надо сказать, без особых усилий удавалось убедить сомневающихся. И Слава Богу! А то ведь советская власть запросто ставила на колени тех, кто вздумал бороться за чье-то достоинство. Здесь хорошо было, если кому-то удавалось отстаивать только свое. Несмотря на то, что на Михаила обрушивались неприятности по службе с достаточным постоянством, он мог считать, что в итоге ему повезло. Совсем раздавить его не удалось ни разу. За все время работы по найму его принудительно понизили в должности всего один раз – это когда на него дружно навалились все вместе – начальник технического управления госкомитета и бывший «соавтор» Болденко, директор Пестерев, заместитель директора Вальцов и бывший и. о. заместителя директора Феодосьев. Зато никакого серьезного удовлетворения после этой победы им ощутить не удалось. С Божьей помощью он устоял как их противник. Мольбы о пощаде они не добились. Лишить его средств к существованию тоже не смогли. Ни своего достоинства, ни уважения большинства окружающих Михаил тоже не растерял. Получилось совсем не то, на что они рассчитывали, хотя и не совсем то, что сам он хотел. Против него не жалели административного огня, но он его так или иначе выдерживал. Закалка и знание жизни пошли ему впрок. Зато активные гонители – буквально все до одного – потеряли много больше, причем совсем не из-за прямого противодействия Михаила. Им воздавалось по другому счету совсем другой – Небесной инстанцией.