Кого ни возьми – Антипова, Белянчикова, Болденко, Пестерева, даже плакатного научного работника и администратора Вальцова, не говоря уж о Феодосьеве – постигло крушение административной карьеры, после которого они так и не воспрянули до уровня прежнего самовосприятия, а еще один – заместитель первого директора института Беланова – моральный садист Ачкасов еще к тому же вообще перестал существовать.
Тем не менее, битву за свою карьеру Михаил не выиграл, хотя и преуспел в другом. Кандидатом наук не стал, лишь чуть-чуть кое-что попытавшись для этого сделать. Его тогдашняя любовь, Оля Дробышевская, тоже желала этого всей душой и пыталась содействовать их совместному успеху всеми доступными средствами. А доступным для нее порой становилось то, чего никаким образом не могли достичь самые что ни на есть официальные инстанции. Достаточно было вспомнить, как она устроила заслушивание предложений Михаила по тематике института в научном совете академии наук СССР по кибернетике у академика Густава Рудольфовича Вайля.
Когда-то, еще задолго до революции, будущий академик Густав Рудольфович Вайль и будущий профессор медицины – отец Оли – оба прибалтийские немцы – вместе учились в гимназии и сохранили дружбу с детских времен на всю жизнь. У Михаила была своя концепция решения одной информационной проблемы, которую ему не давали реализовать, поскольку официальная, но по существу ущербная догма принципиально отличалась от того, что он выдвигал. Оля решила взломать сопротивление чиновных инстанций с помощьюГустава Рудольфовича. В правоте Михаила она в то время была совершенно уверена. Оставалось только убедить в этом и самое авторитетное лицо в стране.
Еще где-то в начале их любви Оля рассказала Михаилу, что после её развода с первым мужем Густав Рудольфович сватался к ней, но она ему в необидной форме отказала. Академик был еще и вице-адмирал, а, главное, джентльмен, и потому в отношении к дочери друга никогда не руководствовался мелким чувством мести. Он просто женился на другой даме, не столь эффектной, как Оля, но Олиного воздействия не забыл, и когда она обратилась к нему, не оставил просьбу без внимания. Оля вместе с Михаилом были приняты академиком дома. После краткой беседы он согласился перенести заслушивание на заседание совета по кибернетике, а потом долго перелистывал свой журнал с записями дел на многие месяцы вперед. До этой встречи с Густавом Рудольфовичем Михаил просто не представлял, что в этой непредсказуемой жизни можно с полной верой в исполнимость задуманного планировать каждодневные занятия на год с лишним вперед, но академик-адмирал не оставил в этом сомнений. Ему достаточно было знать, что НУЖНО сделать в то или иное время, а захочется ли это делать в намеченный момент или нет – вовсе не имело никакого значения. Наконец, Густав Рудольфович нашел в не очень отдаленном будущем небольшой, но подходящий по размеру зазор в своем расписании и сделал новую решающую запись. Великий русский ученый и революционер-анархист князь Петр Алексеевич Кропоткин, владевший немецким языком как родным, однако, немецкой ментальности так и не обрел. Более того, именно по поводу попыток в деталях регламентировать будущие события он торжествующе, пожалуй, даже с гордостью воскликнул: «Но, слава Богу, мы не немцы!» В глубине души солидарный с Кропоткиным, Михаил все же очень обрадовался вместе с Олей, что Густав Рудольфович «дал добро». Плохо здесь было только одно – дата заседания, назначенная им, была для Михаила самой неподходящей. Третьего мая он всегда находился в байдарочном походе, которого со жгучим нетерпением ждал после долгой зимы. Он хотел было попросить академика назначить другую дату, однако, вспомнив, с каким трудом Густав Рудольфович нашел «окно» в своем кондуите, промолчал. Ведь и то, что он предложил, было чистейшим одолжением с его стороны. И сделал он это исключительно ради Оли. Теперь пришел черед чем-то жертвовать от себя и Михаилу. Оля уговаривала его не ходить в поход, но Михаил решил идти со своей компанией в поход по Наре с тем, чтобы накануне третьего мая уйти одному до окончания общего маршрута. Под вечер второго мая компания добралась на байдарках до места в паре-тройке километров от шоссе, по которому можно было доехать на автобусе до города Чехова, а оттуда на поезде до Москвы. Однако дальнейшие события протекали совсем не так, как хотелось. Вместе с Михаилом в Москву отправлялся и двенадцатилетний сын их с Леной приятельницы Максим. Парень совсем не хотел покидать компанию, однако мать настояла, поскольку Максим оставил дома билеты в театр на третье мая, забыв отдать их кому-то из одноклассников.