Губы раскрылись сразу – большие и малые. – «Попробуй сам!» – не то предложила, не то распорядилась она. Михаил охотно подчинился. Его пальцы сразу обнаружили вход. Он слегка задержался ими в манящем гроте. Видно, после купания смазки там еще не было. – «Ничего, – подумал он, – сейчас будет!» И она действительно скоро появилась. – «И чего, спрашивается, заедало? – удивился он вслух – Спасибо, что помогла!». Ответом опять был серебристый, ласкающий душу смех. Такого он давно уже не слышал. Подобное все чаще становилось воспоминаем о безвозвратном прошлом, к сожалению, до сих пор растравляющим, и хотя шансы возродить прошлые радости становились все менее реалистичными, их все равно не хотелось упускать. Постепенно в его сознании крепла уверенность в том, что ныне они становятся – или уже стали – только деловыми партнерами, в том числе и в сексе. Михаил все чаще задумывался, нужен ли ему такой секс без любви, хотя его все еще хотелось. Если честно, то еще как! И в то же время нет.
Однако с тех пор, как Оля сообщила ему, что больше звонить не будет, он твердо придерживался обещания, данного самому себе, что от него она ни звонка, ни любой другой капитуляции не дождется. Им предстояло потягаться, и Михаил считал свою позицию более предпочтительной. Оля рассчитывала на проявление слабости с его стороны, а он не рассчитывал ни на чью. Оставалось только делать то, что собирался. А на что пойдет Оля, наткнувшись на его непроходящее упрямство, могло показать только время. И оно показало.
Когда приблизился Олин день рождения, Михаил начал ощущать ее горячее желание, чтобы он ей позвонил, большее, чем свое собственное. Он мог позвонить и поздравить, спрятавшись от своего обещания за обычную формулу вежливости, но при мысли, что Оля как раз и рассчитывает на то, что он под каким-нибудь благовидным предлогом (тем более – под таким) обязательно нарушит молчание, приводило его в состояние, при котором вполне объяснимая и даже требуемая близким знакомством вежливость теряла какой-либо смысл. Его упертость только возрастала. Он так и не позвонил, хотя буквально физически осязал Олино желание услышать его в свой знаменательный день. Только так он мог не уронить свое реноме не столько в ее, сколько в своих глазах, и никакая телепатия, никакой сексапил не могли ему внушить, что он должен ей позвонить в память обо всем хорошем, что у них было.
То же самое повторилось и через год. Снова от него ждали звонка, и снова он себе этого не позволил. И первый шаг к возобновлению контактов пришлось-таки сделать ей – правда, по пустяковому поводу, если не подозревать в этом ее желания дать ему свободу действий, в которой он, как и любой охочий мужчина, должен был бы быть заинтересован. И интерес еще все-таки не угас, но он не пошел на приманку. Оля не желала дезавуировать тот телефонный разговор, когда ей казалось, что она разыгрывает с ним совершенно беспроигрышную партию, а он уж и необходимости не видел в Олиных попятных шагах, потому как уже успел признать свое скрытое желание добиться ее капитуляции не имеющим для него ни пользы, ни смысла. В самом деле, для чего было сопрягаться с женщиной, не имеющей к нему собственного тяготения, даже если она по каким-то причинам согласится удовлетворять сластолюбие бывшего любовника (от слова любовь) вынужденным образом или без желания? Это была бы прямая профанация прошлых отношений. То есть обоюдная фальшь. Короче, он уже по-человечески не желал и не ждал Олю. А по-скотски вообще не стоило что-либо делать, даже если бы она а это пошла. И тут одно за другим произошли с разрывом в пару месяцев два события, которые он невольно счел мистически знаменательными для себя.