Погодите, детки, дайте только срок!
Будет вам и белка, будет и свисток!
Ну, положим до свистка ИМ Михаилу было не дожить, поскольку «деткам» до свистка от старости предстояло еще немало чего нахлебаться.
А пока он сам хорошо нахлебался Гали. Снова надо было отпускать ее и всю компанию вперед и из-за этого замедлять свой собственный сплав, чтобы еще раз не оказаться невольным участником чьих-то раздоров, а главное – не подвергнуть себя новым испытаниям на сексуальную стойкость в случае, если Галя вновь пожелает сблизиться с ним. Устоять после познания этой на всё готовой женщины перед новым натиском с её стороны было более трудным делом, чем перед первым случаем, которого он, в общем-то не выдержал, хотя и сумел настолько ублажить Галю, что она пожелала не скрывать этого ни от Игоря, ни от остальных.
Михаил выглянул из палатки наружу. Времени до вечера из-за раннего подъема было еще много, но уходить куда-то не тянуло. Что его удерживало на месте, он сначала и сам не понимал, но вскоре догадался, какова причина томления. Предстояло о чем-то писать. Он достал бумагу и ручку, устроился поудобнее и только тогда задумался, что же, собственно, ему предстоит излагать. Выяснилось – то самое, что свербило внутри. Фундаментальные устремления его как существа плотного, то есть физического, мира все еще плохо поддавались управлению со стороны чистого разума и уверенности в том, что свое счастье с женщиной Милостью Божией уже получено, а другого не будет дано. Получилось, что тонкий слой разумной и моральной культуры слишком слабо держался на физической основе и легко сползал с плотного тела под ударным внешним воздействием, хотя по высоким критериям, которым должна отвечать просвещенная и думающая о высшем смысле жизни личность, все надо было выдерживать с точностью до наоборот. Чтобы разум и мораль изнутри управляли телом, не позволяя ему уклоняться от пути восхождения к подлинным целям Бытия.
Иллюзорное представление о собственной стойкости испарилось при столкновении с реальным соблазном, который, в сущности, тоже был иллюзией удовольствия, радости и любви. Конечно, уступив воздействию Гали, можно было мысленно представить себя кем-то вроде великого любовника, однако лучше было бы заранее сообразить, что этот «великий любовник» нужен был ей только здесь, в безлюдье и на безрыбье, и что она вполне спокойно будет обходиться услугами не менее великих любовников в Москве или даже по дороге к ней, если не полетит на самолете, а поедет поездом. Все-таки пять суток в дороге, можно еще кого-то и полюбить, и захотеть. Ну да Бог с ней, как она продолжит половую жизнь после похода – уж это-то никак не должно стать предметом его беспокойства! Тогда почему он все-таки думает о ней и о ее способе вхождения в сексуальный контакт с посторонними мужчинами? Зацепило? Всерьез, конечно, нет. Но раз она побывала у него на крюке (так, кажется, говорят об этом по-английски), значит, сама зацепилась, и это тоже небезопасно вне зависимости от того, с кем она будет спать в Москве и по дороге к ней. Самому, кстати, тоже лучше было бы выбросить приятные воспоминания из головы, чтобы не облегчать прекрасной соблазнительнице никаких решений, если в число задач, которые она поставит перед собой, будет снова включена его кандидатура. Может, тогда придется меньше стыдиться за себя, хотя все равно будет стыдно, потому как даже любящие мужья вносят в семейное счастье куда меньше своих любящих жен. Такое чувство пронзило его в один как будто совсем непримечательный вечер. Михаил уже вернулся с работы, но Марины дома еще не было, как не было и готового обеда. Досадуя по этому поводу, он взялся за газеты и успел углубиться в них, когда, наконец, пришла и Марина. Михаил поцеловал ее, помог раздеться и отнес вслед за ней в кухню тяжелую сумку с продуктами, отметив по пути, что его портфель с бумагами и купленным в булочной хлебом, весит меньше, чем она.