Не присев ни на миг, Марина встала к кухонному столу как к станку (никакое другое сравнение не годилось) и принялась за готовку. Короткий, никому конкретно не адресованный вздох, вырвавшийся из ее груди, был единственным признаком, проявившим ее отношение ко второй части её сверхдлинного трудового дня. Пожалуй даже, это был не знак обреченности на безмерную домашнюю работу после работы по найму, а скорее симптом затяжной и непроходящей болезни, терзающей всех лучших любящих женщин – бесконечный безостановочный труд.
Но в тот вечер Михаил еще не осознал полностью этот диагноз. Его просто кольнул тот единственный, но с тех пор не забывшийся вздох, который вырвался из Марининой груди, возможно, даже против ее воли. Михаил вернулся было в комнату и поднял с дивана отложенную газету, как делал это множество раз в прошедшие дни после возвращения жены с работы, которая тут же начинала готовить, как вдруг руки с отвращением отшвырнули газету прочь, а мысли после этого отвращения к СЕБЕ понеслись вскачь одна за другой. Получалось, почти вся Маринина жизнь рядом с ним и в его присутствии проходила под знаком проклятия, в то время как он считал, что рядом с ним она счастлива не меньше его, поскольку они дружно делают свое дело в постели. В общем-то, такова была семейная жизнь у множества пар. Если мужчина любовался женой, с громадным удовольствием ласкал и целовал ее и старался усладить в постели и при этом еще не бегал на сторону по другим бабам – это уже считалось «хорошо». Естественно, в походах Михаил еще брал на себя главный труд по перетаскиванию грузов. Но в городе, где проходила большая часть их жизни, что он мог поставить себе в заслугу, чтобы облегчить участь Марины? Почти ничего. Ежедневную покупку хлеба, время от времени – покупку картофеля, рыбы и мяса для себя и для собак, получение в прачечной сданного Мариной же белья, которое он только помогал донести до приемного пункта перед стиркой. И еще – гулянье с собаками по утрам и вечерам. Все остальное, за исключением починки кранов и электрических приборов, висело на Марине. Приготовление чая и кофе по утрам, иногда – мытье посуды после обеда, да хождение с мусором к баку во дворе и вовсе не стоило вставлять в счет. Получалось скверно, совсем скверно для само́й главной любви – не только для репутации «любящего» мужчины и мужа. При попустительстве с его стороны нескончаемая работа каждодневно старалась убить и саму любимую, и ее любовь к гордящемуся своим постоянством мужу, будто такое постоянство заведомо давало ему право особенно не стараться нигде, кроме постели, хотя правильней было бы удивляться, как это любимая не устраивает бунт и не посылает суженого и ряженого по известному адресу.
Михаил вернулся в кухню и что-то не очень сложное в помощь Марине все-таки сделал. И с тех пор он уже более целеустремленно старался помогать по дому и больше не считал, что его отвлекают от более важных дел, когда Марина давала ему хозяйственные поручения. Но все равно это было незначительной частью Марининых дел в семье. А ведь она сама могла быть писателем и поэтом. Но вот посвятила себя ему и по любви, и потому, что считала себя не такой способной. Её отказ от собственной творческой реализации Михаил считал своим грехом, во-первых, потому, что был невольной причиной иного её самопосвящения и отказа от своего собственного литературного дара; во-вторых, потому, что не проявил нужной настойчивости, чтобы переубедить любимую. Она упрямилась, отнекивалась, но ведь и он был упрям. Тем более, что сознавал – сколько бы ни дал и ни открыл ему Господь Бог, это все равно не утвердило бы его в праве думать о Марининой жертве иначе. Правда, как говорится, в ее исполнении отказ от одного вида творческой деятельности означал лишь перевод творческого потенциала в другой созидательный – и тоже творческий! – вид деятельности – в любовь к нему и к Свете. И все-таки он с грустью думал о том, какое счастье было бы читать ее искренние, чистые, прямо-таки особо прозрачные и проникновенные строки и строфы. Иных из-под ее пера выйти просто не могло. Образцы её возможностей, с которыми Михаил был знаком, вполне убеждали его в этом.