Отставной полковник авиации Мясоедов из бригады эксплуатационной документации знал о Бартини больше.
– Он еще в 1933 году сконструировал скоростной самолет с крылом «обратная чайка» «Сталь-6». Почему он так назван? Потому что основным конструкционным материалом была сталь, а не дюраль.
– Это давало экономию в весе? – удивился Михаил.
– Как ни странно – давало. – ответил полковник. – Конструкции были очень тонкостенными, но прочными. При одинаковой прочности с дюралевыми даже более легкими. Кроме того, он применил испарительную водяную систему охлаждения вместо радиаторной, а это избавило систему от радиаторов, выставляемых в поток воздуха и создававших большое лобовое сопротивление. За счет улучшения обтекаемости и всего остального скорость его машины сразу поднялась на 100 километров в час по сравнению с другими того же назначения. Потом он выпустил «Сталь-7» – побольше и побыстрей. А дальний бомбардировщик, который он спроектировал, закончили уже без него. «Ер-2» назывался или ДБ-240.
– Без него завершали, потому что его тогда уже посадили?
– Да. Это было еще до войны.
– А после он выпускал самолеты?
– Насколько я знаю, проектировал. А вот построено, по-моему, не было уже ничего. В серию, во всяком случае, точно ничего не пошло.
Сведения, полученные от полковника Мясоедова, потом довольно долго не пополнялись, пока Аля не принесла Михаилу сразу много новостей. У нее в приятельницах ходила молодая художница из отдела технической эстетики, а та, в свою очередь, сдружилась с Бартини на почве занятий живописью. От нее и стало известно, что Роберто Бартини, молодой коммунист, инженер и летчик, добровольно и по решению руководства итальянской компартии приехал в Советский Союз укреплять красную авиацию. Как раз в то время итальянским авиастроителям принадлежали многие рекордные достижения. Здесь он стал весьма успешно работать, создавая самолеты, далеко обставлявшие машины конкурентов, пока, в соответствии с политической модой, введенной любимым вождем товарищем Сталиным, не был объявлен итальянским фашистским шпионом. Из него пытались выбить соответствующее признание. Бартини рассказал, что следователь-палач, истощив весь свой арсенал пыток, пообещал живьем растворить его в феноле. Почему он не выполнил свою угрозу, Бартини не знал, но в конце концов его перевели в «шарагу», иными словами, в тюремное конструкторское бюро, возглавляемое Туполевым, где он вместе с другими заключенными инженерами продолжал проектировать и строить советскую авиацию.
Трудно было вообразить все, что творилось в душе искреннего благородного идеалиста, принесшего свою жизнь на алтарь коммунистического интернационала в чужой стране ради его победы в мировом масштабе, который был без малейшего повода и доказательств, лишь на основании тотальной подозрительности, объявлен шпионом, а главное, подлецом, и ПОЭТОМУ был подвергнут невыносимым пыткам в качестве награды за бескорыстие теми, кому он служил и помогал. По мнению Михаила, единственным результатом такого обращения могло быть только крушение идеала в сознании человека, которого лишь случайно не растворили в феноле живым, хотя все остальное успели на нем перепробовать, а также объявление войны этому гнусному и ненавистному людоедскому строю, как только это станет возможным, и вынесение себе самого сурового приговора за глупость, признание ошибочности, порочности и непростительности всего своего жизненного пути, всех своих прошлых сознательных действий.
То немногое, что он знал о Бартини, доказывало, однако, что без малого не растоптанный, не растворенный и не убитый итальянец из этой схемы вопреки неумолимой логике своего бытия, все-таки выпадал. Он готов был продолжать свою творческую работу в пользу государства – изверга, но на всякий случай ему этого не позволяли, даже после освобождения из «шараги». Или он считал, что все равно не выпущен из нее? Такое объяснение казалось вполне возможным. Михаил и пользовался им целых двадцать лет, пока случайно не наткнулся в магазине на книжку Игоря Чутко «Красные крылья», посвященную как раз жизни Бартини. Только оттуда Михаил выяснил нечто существенное, проясняющее истоки редчайшей стойкости этого человека – и то не до конца.
Он был сыном весьма богатого и знатного аристократа барона Лодовико Орос ди Бартини, внимательнейшего и чуткого ко всякому движению мальчика к знаниям и развитию его духа. Благодаря этому Роберто Бартини получил при воспитании все, о чем только мог мечтать и что обеспечивал ему ни в чем не отказывавший отец, умело устремлявший мысли сына в благородное русло. Однако барон Лодовико не хотел, да и не пробовал, обязательно сделать сына продолжателем своей жизни и дела. Тот был волен выбирать себе дорогу вполне самостоятельно. И потому ничто не помешало повзрослевшему мальчику узреть вопиющие социальные несправедливости, а затем и решить, что главное дело его жизни – это покончить с ними. Так несколькими десятилетиями раньше поступил и другой благороднейший человек, перед которым были открыты все пути к успеху – русский князь из Рюриковичей Петр Алексеевич Кропоткин. Только Роберто Орос ди Бартини связал свою жизнь не с анархизмом, а с коммунизмом. Кроме того, в отличие от Кропоткина, молодой Бартини принимал участие в акциях красных террористов, и потому под ним уж начала гореть итальянская земля. Тогда-то, спасая его жизнь, компартия и послала его в Страну Советов строить красную авиацию – ведь он уже был к тому времени высокообразованным инженером, не только летчиком. Но он оказался много крупнее, чем просто высокообразованным и умелым специалистом. Его натуре и уму была присуща по существу того же рода физико-техническая и одновременно художественная гениальность, что и его великому земляку Леонардо да-Винчи. Она-то позволяла ему творить небывалое и провидеть будущность любого дела, за которое он брался.