Однако гениальность, присущая Бартини, не уберегла его от одной фундаментальной ошибки – он своевременно не распознал несоответствия несомненно харизматической идеологии коммунизма основополагающим законам Бытия. Нельзя было верить ни в достижимость всеобщего равенства людей в материальном обеспечении их потребностей без насильственного нормирования этих потребностей, ни в то, что, буде такое предполагаемое равенство возможным, оно станет главным стимулом для расцвета всех творческих способностей каждой личности. Странно, но проницательный ум Бартини не отметил в природе и обществе тех факторов, которые на самом деле определяют развитие: а именно бессчетное число всевозможных неравенств и неравновесных состояний в любой данный момент времени – только тогда жизни присущ динамизм, только тогда в ней происходят изменения. А ведь нельзя было сказать, что Бартини не интересовали философские проблемы бытия, что он просмотрел нечто определяюще важное из-за того, что оно имело сугубо абстрактную природу, а он, дескать, был по преимуществу новатором-прагматиком, решавшим конкретные проблемы. По крайней мере, Михаил в подобную ограниченность такого мыслителя, как Бартини, совершенно не верил и потому задумался, что же заставило этого гения продолжать придерживаться прежней линии и прежней цели жизни несмотря на то, что он вынужден был понять ущербность своей идеологической позиции, принятой им на вооружение еще в годы юности. Не сразу, но постепенно, вновь и вновь прокручивая в своей голове все известные ему обстоятельства жизни Бартини, Михаил пришел к выводу, что виной этому было то пресловутое понятие чести, которого строго придерживались истинные аристократы прошлого. Честь предусматривала прежде всего верность слову вообще, а данной клятве – тем более. Роберто Бартини имел неосторожность поклясться в верности коммунистическим идеалам освобождения от эксплуатации трудящихся масс, поскольку его молодому и страстному сознанию показалось, что именно коммунистическое будущее человечества позволит достичь этой цели. Своей клятвой он напрочь отрезал путь – нет – не назад – просто совсем в другую сторону, где могло быть найдено действительное решение коренных проблем жизни, личной свободы творчества. После давнего, в общем-то, скверного, но клятвенно закрепленного выбора он считал себя обязанным нести свой крест, отягощенный осознанным заблуждением, и дальше по своему прежнему, на самом деле оказавшемуся для него крестным пути.
И в этом Михаил снова усматривал сходство судеб князя Кропоткина и барона Бартини. Ведь и юный Кропоткин, возмущенный крепостническими порядками в России, выбрал путь революционера, чтобы покончить с вопиющим бесправием угнетенного народа, уповая, правда, не на марксистские идеалы, а на идеалы анархизма, которые он сам теоретически развивал. Как и Бартини, он тоже связал себя клятвой в том раннем возрасте, когда еще не имел возможности всесторонне проанализировать сущность жизни. Уже в старости, после Октябрьской революции, наблюдая за тем, что творится во время Гражданской войны, он с горечью признался другому великому революционеру – Георгию Валентиновичу Плеханову – что всю свою сознательную жизнь проработав над теоретическими основами анархизма, он теперь убедился, что его учение используется только как словесное прикрытие откровенного бандитизма, в суть же учения никто не пытается вникать.