Враг в лице либерального интеллигента предстал перед новой российской властью в несколько ином качестве, чем перед прежней советской. Он уже далеко не всегда уходил в глухую оппозицию правителям, хотя и сделался гораздо более шумным (шуметь теперь не запрещалось, хотя по-прежнему это было далеко не безопасно), но это не значит, что он перестал быть врагом, поскольку, как всегда, позволял себе вольно мыслить и не соглашался во многих случаях с властью, когда его к этому настойчиво приглашали. Это был, разумеется, не нигилизм и не априорно негативное отношение к любым действиям правителей, а просто свойство независимого ума; не стремление мыслить во что бы то ни стало «не так, как все», а выражение своего собственного мнения, исходящего из оценок действительности и предположений относительно будущего по своим собственным критериям, которые данный мыслящий человек признал наиболее верными и важными.
При советской власти распространяться вслух о своих суждениях среди непроверенной аудитории было чистым безумием. Но даже и проверенная аудитория не гарантировала от вмешательства органов госбезопасности. Поэтому работать в сознании полного (или максимально возможного, если неполного) раскрепощения своего разума и откровенности можно было только в обществе чистого листа бумаги, а по мере его заполнения образовавшиеся и зафиксированные на нем мысли и образы имело смысл показывать лишь своим конфидентам, в первую очередь – любящим людям, способным понимать.
Именно так – почти исключительно в одиночестве, без постоянного мыслеобмена в период работы над какой-либо вещью с другими людьми, наедине с чистой бумагой – Михаил и проработал, как он считал – по призванию, в течение четырех с половиной десятилетий. Потом он делился написанным – сначала главным образом с Леной, потом – с Мариной и кое с кем еще. Он никогда не был доволен скоростью своего писания книг. Поэтому в количественном отношении итог литературного труда был достаточно скромен. Повесть, почти десяток романов. Правда, еще и много рассказов. Так что все им написанное было бы трудно разом поднять и нести одному.
Философских трудов по объему получилось поменьше (да он и занялся ими много позже, чем литературой), зато по своей значимости – Михаил в этом не сомневался – они превосходили то, что он сделал в художественной прозе.
Поэтому он надеялся, что когда придется держать ответ за исполненное и неисполненное перед самим Создателем, его не признают только непроходимым грешником, и, пожалуй, совсем не признают профанатором Великих Идей, положенных в основу Бытия. Ни профанатором своих способностей, ни профанатором-исказителем Истин, доведенных до его сведения Свыше, ни, тем более, профанатором-конъюнктурщиком, отступающимся от своих убеждений в пользу сиюминутных выгод, он тоже себя не считал. Тем не менее, грешником он оставался несомненно.